М.В. Шкаровский. Отношения Константинопольского патриархата и Русской Церкви в 1917 – начале 1930-Х ГГ.

М.В. Шкаровский. Отношения Константинопольского патриархата и Русской Церкви в 1917 – начале 1930-Х ГГ.

Отношения Константинопольского Патриархата с Русской Православной Церковью в XX веке в целом были очень непростыми и характеризовались периодически возникавшими кризисами. При этом наиболее сложным и сопровождавшимся многочисленными конфликтами было первое десятилетие после революции 1917 г., что самым непосредственном образом отразилось на истории Православия в отделившихся от России в 1918-1920 гг. государствах, а также судьбе русской церковной эмиграции.

Константинополь и его окрестности в начале 1920-х гг. временно стал ее крупнейшим центром, правда, уже вскоре эта роль была утрачена, однако несколько российских общин просуществовали в Турции вплоть до 1960-х гг. В межвоенный период Вселенский Патриархат, хотя и потерял большую часть своей паствы на территории Турции, сумел сохраниться и даже увеличить свое влияние в Православном мире. При этом он перешел к неканоничной политике подчинения себе епархий и автономных Православных Церквей, отделившихся от Матери-Церкви, прежде всего Русской, а также к проведению целого ряда церковных реформ. Это в конечном итоге привело к значительному ухудшению отношений, как с Московским Патриархатом, так и с Русской Православной Церковью за границей.

Лишь первый послереволюционный год в этих отношениях прошел спокойно. Осенью 1917 г. Константинопольский Патриарх Герман V особыми грамотами приветствовал восстановление в России Патриаршества и лично — избранного Московским Патриархом святителя Тихона (Белавина). В этой связи 21 ноября на Троицком подворье в Москве с приветственной речью выступил в качестве представителя Вселенской Патриархии архимандрит Иаков.[1] В апреле 1918 г. Патриарх Московский и всея России Тихон написал Герману V свое мнение по вопросу о возможности введения нового календарного стиля в богослужебную практику в Церквах Православного Востока и России, а 28 мая отправил Константинопольскому Патриарху послание о начавшихся в стране гонениях на Церковь.[2]

Однако уже вскоре в российско-константинопольских отношениях начались конфликты. В октябре 1918 г. по благословению Патриарха Германа V митрополит Афинский Мелетий (Метаксакис) посетил США и без согласия канонической власти Российской Православной Церкви в Северной Америке, которую в отсутствие находившегося в Москве архиепископа Алеутского и Североамериканского Евдокима (Мещерского), осуществлял епископ Канадский Александр (Немоловский), учредил в Нью-Йорке Синодальную комиссию во главе с титулярным епископом Родостольским Александром (Димоглу), начавшую объединение греческих приходов в Северной Америке в юрисдикции Элладской Православной Церкви.

Как раз в это время Патриарх Герман V был вынужден удалиться на покой в результате протестов православных греков против его чрезмерно компромиссной политики по отношению к турецким властям. Это произошло 12/25 октября 1918 г.. В тот же день Местоблюстителем Патриаршего престола с перевесом в один голос был избран митрополит Прусский (по другому Прусийский, от г. Пруса – современная Бурса) Дорофей (Маммелис), занимавший эту должность до своей смерти в 1921 г.[3] Ко времени избрания митрополита Дорофея Местоблюстителем Патриаршего престола Османская империя уже потерпела поражение в Первой мировой войне, Стамбул был занят войсками стран Антанты (в основном английскими) и несколько лет фактически снова назывался Константинополем.[4]

Несмотря на сложную внутреннюю ситуацию, Константинопольская Патриархия уже при митрополите Досифее начала вмешиваться в церковные дела на канонической территории Московского Патриархата. Так в 1919-1920 гг. она вела переговоры о признании автокефалии Украинской Православной Церкви. В период правления на значительной части Украины возглавляемой С. Петлюрой Директории ею был взят курс на достижение авто­кефалии Православной Церкви на Украине и принят «Закон о верховной власти в Украин­ской автокефальной православной миротворческой Церкви», основные положения которо­го предусматривали разрыв с Русской Православной Церковью и усиление роли ук­раинского государства в религиозных делах. Сразу же после провозглашения 1 января 1919 г. автокефалии режим С. Петлюры предпринял шаги, направленные на придание международ­ной легитимности данному шагу. В этих целях правительство так называемой Украинской народной республики поставило задачу добиться поддержки принятого декрета со стороны Поместных Православных Церквей и в первую очередь Константинопольского Патриархата. В рамках этой политики правительство решило послать в Константинополь специальную миссию, во главе с комиссаром Министерства вероисповедания Олексой Потоцким.

Делегация прибыла на берега Босфора в апреле 1919 г. и на начавшихся в июне того же года переговорах информировала Патриархию о состоянии церков­ных дел на Украине. По словам О. Потоцкого, переговоры показали, что Местоблюститель Патриаршего пре­стола митрополит Дорофей больше все­го опасался, как бы признание Фанаром православной автокефалии на Украине не вызвали репрессий со стороны Российской империи в случае воз­рождения.[5] Кроме того, в Константинополе в тот период находились некото­рые из украинских иерархов Русской Православной Церкви: митрополит Одесский Платон (Рождественский), епископ Чигиринский Никодим (Кротков), митрополит Киевский Антоний (Храповицкий) и архиепископ Волынский Евлогий (Георгиевский) — два последних незадолго до этого были подвергнуты аресту петлюровца­ми в Киеве и фактически изгнаны с Украины.[6]

По свидетельству О. Потоцкого, эти Владыки побывали на аудиенции у митрополита Дорофея и выразили свое разочарование по поводу контактов Фанара с миссией Директории и надежду, что эта ошибка будет исправлена в интересах Православной Церкви. Однако переговоры продолжились, результатом чего стало появление проекта письма Патриархии на имя С. Петлюры, в котором вы­ражалось убеждение, что претензии на признание «автокефалии Украин­ской Православной Церкви не лишены исторических и канонических оснований». В этом же документе определялись три условия, при которых Константинопольская Патриархия готова была пойти на при­знание автокефалии: «Святой Синод считал бы, что с его точки зрения не существует препятствий для того, чтобы согласиться с такой определенно обосно­ванной просьбой, если эта просьба соответствует необходимым каноническим условиям… К таковым относятся: во-первых, независимость страны; во-вторых, обращение укра­инской власти и украинской церкви по этому вопросу в той церкви, к которой она принад­лежала; наличие вселенского патриарха, которое необходимо, чтобы принятое в дальнейшем решение носило легитимный характер».[7] По мнению современной украинской историогра­фии, этот промежуточный вариант письма явился уступкой Фанара аргументации со стороны архиереев Русской Православной Церкви.[8]

В ходе продолжавшихся переговоров О. Потоцкому удалось добиться удаления второго пункта из заключительной редакции письма Константинопольской Патриархии. Но и в данном варианте послания от 9 марта 1920 г. сохранилось положение о том, что вакантность Патриаршей кафедры не позволяет Константинополю определиться в вопросе автокефалии Православной Церкви на Украине. Кроме того, судьба режима Петлюры весной 1920 г. была практически предрешена: большая часть Украины находилась под контролем Красной армии, а Западная Украина оказалась занята Польшей, что, несомненно, учитывал Фанар, не желая связывать себя далеко идущими обязательствами перед украинской стороной.[9]

После завершения переговоров в марте 1920 г. О. Потоцкий отбыл из Констан­тинополя, оставив послом при Патриаршем престоле князя И. Токаржевского-Карашевича, принявшего весной 1921 г. от Вселенской Патриархии грамоту, в которой содержалось благосло­вение находившимся к тому времени в эмиграции «главе украинского государства, прави­тельства и Украинской Православной Церкви». Украинская эмигрантская историография расценивала формулировки послания как определенной шаг Патриархии в направле­нии признания автокефалии Православной Церкви на Украине.[10]

В июле 1920 г. в Константинополь приехал представитель правительства Польши Иодко с целью выяснения вопроса о возможном переходе Польской Православной Церкви из юрисдикции Московского Патриархата в юрисдикцию Константинопольского. Согласно сообщению российского посланника в Константинополе А.А. Нератова начальнику Управления иностранных дел Г.К. Трубецкому, греческие иерархи в принципе были готовы к положительному решению вопроса. В качестве прецедента Вселенская Патриархия хотела использовать пример Галиции, где православные общины с начала XX века теоретически возглавлял Константинопольский Патриарх в лице своего экзарха – митрополита Антония (Храповицкого). В своем письме А.А. Нератов также отмечал, что в результате временных поражений турок шовинизм греков резко вырос. Вселенская Патриархия проявляла отчуждение по отношению к турецким властям, а в некоторых константинопольских церквах открыто поминали греческого короля Александра.[11]

Против планируемой акции активно выступило Высшее Церковное Управление на Юго-Востоке России. Пребывавший в Константинополе архиепископ Кишиневский Анастасий (Грибановский) постарался выяснить точку зрения греческих иерархов и заявить им «о незыблемости взаимоотношений между Патриархом Тихоном и польскими архиереями». Владыка Анастасий позднее сообщал, что к его расспросам греки отнеслись сдержанно, хотя и заявили, что «ему нет оснований беспокоиться о каких-либо решениях, неприемлемых для России», тем более, что советско-польская война еще не закончилась. В результате вопрос был временно закрыт.[12] При этом митрополит Дорофей благожелательно принял прибывшее с войсками Врангеля в ноябре 1920 г. в Константинополь российское духовенство и фактически санкционировал деятельность Высшего Русского Церковного Управления за границей на территории Вселенского Патриархата.

После смерти Владыки Дорофея Вселенским Патриархом 8 декабря 1921 г. стал бывший глава Элладской Церкви архиепископ Мелетий (в миру Эммануил Метаксакис), — борец за идеи панэллинизма, энергичный модернист и реформатор Церкви.[13] 30 декабря 1921 г. большинство архиереев Константинопольского Патриархата собрались в Солониках, где объявили о том, что «выбор Метаксакиса проведен при явном нарушении священных канонов», но это не изменило ситуации.[14]

Свою первосвятительскую деятельность Патриарх Мелетий начал с попыток значительно расширить сферу влияния Константинопольского Патриархата. В конце 1921 г., используя тяжелое положение Русской Православной Церкви, он предоставил Священному Синоду Элладской Церкви «право» принять в свою юрисдикцию ранее находившиеся в ведении Московского Патриархата греческие приходы в Северной Америке, без согласия их священноначалия. Но уже вскоре, — указом от 14 марта 1922 г. Патриарх Мелетий, без всякого согласования с Элладской Церковью, перевел греческую архиепископию Америки в свою юрисдикцию (впоследствии из Североамериканской русской епархии выделились и другие нерусские приходы, образуя епархии в составе Православных Церквей своих национальностей). 11 мая 1922 г. во главе греческой архиепископии был поставлен бывший епископ Родостольский Александр (Димоглу), управлявший ею до 1930 г.[15] 30 мая 1922 г. был опубликован Патриарший Томос об официальном открытии архиепископии Северной и Южной Америки с центром в Нью-Йорке.[16]

Наряду с переводом в свою юрисдикцию греческой архиепископии Америки и других общин греческой диаспоры (переданных Патриархом Иоакимом III согласно Томосу от 2 марта 1908 г. под управление Элладской Церкви) Константинопольский Священный Синод 1 марта 1922 г. принял решение «об обязательном и исключительном подчинении» ему всей диаспоры православного рассеяния и всех православных приходов и епархий, находящихся вне границ государств, в пределах которых пребывают Поместные Православные Церкви (что особенно негативно сказалось на положении приходов Русской Православной Церкви за приделами СССР).[17] Эти действия основывались на неверном толковании 28-го канона IV (Халкидонского) Вселенского Собора, якобы дающего Константинополю право на принятие под свою юрисдикцию всех «варварских стран». Так возникло не существовавшее раньше учение об особых юрисдикционных правах Константинопольского Патриарха, якобы распространявшихся не только на греческую, но и вообще на всю православную диаспору в мире.

До этого никто не толковал подобным расширительным образом 28-й канон IV Вселенского Собора. И ни один Константинопольский Патриарх до Владыки Мелетия не пытался заменить первенство чести первенством власти, или подменить соборность Церкви тезисом о верховном суде Константинополя в случаях обращения одной недовольной стороны в церковном споре. Как справедливо отмечал сербский священник Срблюб Милетич, — впервые в истории Патриарх пытался повести Константинопольскую Церковь в абсолютно неканоничный и скандальный административный завоевательный поход в чужие страны и на чужую паству.[18]

5 апреля 1922 г. Патриарх Мелетий учредил Фиатирскую митрополию с центром в Лондоне, во главе которой поставил сторонника своих реформ митрополита Германа (Стринопулоса) с титулом экзарха Западной и Центральной Европы (в то время в Великобритании было только 4 греческих общины, которые ранее окормляла Элладская Церковь). Этому экзарху должно было подчиниться все православное население данного региона независимо от национальности, и вскоре Константинопольская Патриархия начала оспаривать канонические права митрополита Евлогия (Георгиевского) управлять русскими приходами в Западной Европе.[19]

В апреле 1922 г. Патриарх Мелетий также обратился к архиепископу Алеутскому и Северо-Американскому Александру (Немоловскому) и другим архиереям Русской Православной Церкви в Северной Америке с предложением о переходе в юрисдикцию Константинопольского Патриархата. Архипастыри рассмотрели это обращение на конференции 7 мая и решительно отвергли его.

Тем временем военная ситуация для Греции, которая с 1919 г. вела тяжелую войну с новым, возникшем на обломках Османской империи, турецким государством (получавшим большую военную помощь от Советской России), резко изменилась в худшую сторону. В сентябре 1921 г. наступавшая в Анатолии греческая армия была остановлена у реки Сакария, а в августе 1922 г. она потерпела полное поражение, что обернулось настоящей катастрофой для проживавших в Малой Азии греков.[20] От жестоких репрессий с территории Турции в Грецию бежали около полутора миллионов человек. Греческая община – примерно 125 тыс. человек – сохранилась только в Константинополе, да и то благодаря защите стран Антанты. 4 января 1923 г. турецкая делегация официально потребовала от членов Лозаннской международной конференции перевести Константинопольскую Патриархию за пределы Турции (на Афон), ввиду ее враждебного отношения к турецкому правительству во время прошедшей войны. Однако представители правительств Великобритании, Франции и США воспротивились, усмотрев в этом предложении влияние Ватикана.[21]

В тот же день – 4 января свое обращение в защиту Константинопольского Патриархата к президенту Лозаннской конференции направил Синода русских архиереев за границей: «Мы применяем это выражение [наша апостольская вера] к судьбе Константинопольского престола, потому что, в соответствии с учением Церкви Христовой, выраженном в решениях семи вселенских, соборов, признанных, как православными, так и римо-католиками, Константинопольский престол — не просто одна из церковных областей, подобная прочим; он считается неотъемлемой частью Православной церкви, распространенной по всей вселенной… Особенно важно отметить тот факт, что только за ним одним признается право принимать прошения с жалобами епископов, почитающих себя обиженными поместными соборами… В этом последнем смысле Патриарх Константинопольский предстает перед православными всех стран в качестве верховного судьи».[22]

Чтобы придать дополнительный вес своей просьбе, Синод называл себе Высшей церковной властью: «Узнав о том, что Константинопольская Патриаршая кафедра подвергается опасности быть удаленной из сего священного для всех христиан града, Русский Заграничный Архиерейский Синод, являющийся Высшею Церковною Властью, как для трехмиллионной русской эмиграции, так и для епископий Православной Церкви в Америке, Японии, Китае и Финляндии, то есть целых 15 епархий с русскою и иноплеменной паствой, присоединяет свой протест к голосам других Автокефальных Церквей, заявивших о совершенной незаконности такого насилия над нашей Апостольской верой». Архиерейский Синод также заявлял, что «сие деяние» явилось бы «глубоким оскорблением и поражением всей Православной Церкви, и в частности Церкви Российской, которая издревле привыкла обращаться к Вселенскому Патриарху за разъяснением религиозно-церковных вопросов, а славнейший ея Иерарх, Патриарх Московский и всея России Никон…, согласно… канону ΙV Вселенского Собора, обращался в Константинополь с апелляцией на Собор русских Епископов». В заключение Синод призывал заступиться за «наш и всех православных христиан персональный авторитет» — Патриарха Константинопольского.[23]

10 января 1923 г. председатель военно-территориальной комиссии Лозаннской конференции лорд Керзон, заручившись поддержкой ряда православных государств, в ответ на требования турецкой делегации, заявил, что удаление Патриархии из Стамбула будет шоком для совести всего цивилизованного мира. В результате глава турецкой делегации паша Исмет Инону согласился сохранить Патриарший престол в Стамбуле, если Константинопольская Патриархия прекратит всякую политической деятельности и Патриарх Мелетий будет удален.[24]

Даже в этих тяжелых условиях Патриарх Мелетий IV продолжал свою реформаторскую и захватническую деятельность. Весной 1922 г. он обратился к главе автономной Финляндской Православной Церкви Московского Патриархата архиепископу Серафиму (Лукьянову) с предложением рукоположить вдового эстонского протоиерея модернистской направленности Германа Аава в викарные епископы и принять автокефалию от Константинополя. Архиепископ Серафим ответил отказом. Тем не менее, о. Герман Аав под давлением финляндских властей 17 июня был избран викарием, а 8 июля 1922 г., несмотря на протест правящего архиерея, без предварительного монашеского пострига (и, как утверждал митрополит Антоний (Храповицкий), без облечения в рясофор, чего требовал Устав Русской Православной Церкви) хиротонисан в Константинополе Патриархом Мелетием во епископа Сортавальского.[25] 6 июня 1923 г. Финляндская Православная Церковь, в нарушение канонов, была принята в юрисдикцию Константинопольского Патриархата, при этом ей предоставили автономию, хотя Церковь уже пользовалась ею с 11 февраля 1921 г. в соответствии с решением Московской Патриархии.

Надеясь помешать действиям финляндских властей, архиепископ Серафим (Лукьянов) писал Константинопольскому Патриарху: «Если они увидят, что зависимость им неприятна и неудобна, то они не замедлят отойти и от этой Церкви и вместе с “братской” Эстонской Церковью образуют самочинную Автокефалию… Каноническая связь с Константинопольской Церковью им нужна только как средство отторжения от Русской Церкви и достижения полной свободы, когда они никем и ничем не будут стеснены, когда порвут всякое духовное единство со всеми другими Церквами и объявят свои каноны в духе “Живой Церкви”». В другом письме архиепископ убеждал Патриарха Мелетия, что соборы Финляндской Православной Церкви мнения всего православного населения страны не отражают, так как русский клир по закону 1918 г., не имея прав гражданства, не имеет и права голоса; автокефалия невозможна в Церкви с двумя епископскими кафедрами, а Герман Аав при встрече произвел на архиепископа тягостное впечатление, о канонах православной Церкви говорил как об отживших свой век, был женат два раза и имел 11 человек детей, из которых шестеро малолетних. Герман Аав нужен Правительству и Церковному управлению, убеждал Владыка Патриарха Мелетия, для устранения его, архиеп. Серафима, чтобы «беспрепятственно вести Финляндскую Церковь на слияние с лютеранством».[26]  Мнение правящего архиерея не было учтено ни в Финляндии, ни в Константинополе. Патриарх Мелетий признал «доводы архиепископа Серафима лишенными канонического основания, и его протест против хиротонии законно избранного кандидата – незаконным».[27]

Вопреки распоряжению Вселенского Патриарха, высказанном в письме на имя архиепископа Серафима от 9 июля 1923 г. – неукоснительно поминать за богослужением имя Патриарха Тихона после имени Константинопольского Патриарха – и данному финляндской делегацией обещанию соблюдать это правило, епископ Герман прекратил возглашение имени Московского Патриарха.[28] В том же году против независимости Финляндской Церкви от Московского Патриархата безрезультатно высказался Архиерейский Собор Зарубежной Русской Церкви.[29]

В начале 1923 г. Патриарх Мелетий IV попытался убедить управляющего приходами Русской Православной Церкви в Западной Европе митрополита Евлогия (Георгиевского), подведомственный ему клир и паству перейти в юрисдикцию Константинопольского Патриархата в подчинение митрополита Фиатирского Германа, экзарха Западной и Центральной Европы. В ответном письме от 28 марта 1923 г. Владыка Евлогий отклонил это предложение.

2 марта 1923 г. Константинопольский Патриарх и Священный Синод издали Томос «О создании Православной Архиепископии в Чехословацкой Республике», предоставив Чешской Православной Церкви (которая находилась в подчинении Сербского Патриархата) автономию в рамках своей юрисдикции. Через два дня – 4 марта Патриарх Мелетий IV хиротонисал чешского архимандрита Савватия (Врабеца) во епископа и удостоил его титула архиепископа Пражского и всея Чехословакии.[30]

В письме Константинопольскому Патриарху от 25 марта митрополит Евлогий приветствовал создание Пражской архиепископии, но просил предоставить управляемым им в Чехословакии русским храмам статус подворий (метохов) Московского Патриархата. Однако в ответном письме Патриарх Мелетий от 27 апреля 1923 г. ответил отказом, по его мнению русские эмигранты в Чехословакии должны были подчиниться архиепископу Савватию, кроме того, ставился вопрос о законности полномочий митрополита Евлогия: «Ваша епископская власть, поскольку она распространена за границей, не устоит, будучи исследована в соответствии во святыми канонами. Поскольку территория Европы, находящаяся за пределами автокефальных Церквей, границы которых были установлены при их создании, состоит в подчинении Константинопольского Патриаршего Престола в соответствии с 28-правилом IV Собора, поэтому была создана св. митрополия Фиатирская и Экзархат Западной и Средней Европы с центром в Лондоне, и ныне в ней поставлен канонический архиерей – преосвященный митрополит Фиатирский Герман. Поэтому необходимо вполне определенно признать, сколь важна каноническая необходимость м как велика польза во всех отношениях вообще и в частности, чтобы все отдельные национальные общины в Европе согласовали с этим свое собственное церковное руководство».[31]

7 июля 1923 г. Патриарх Мелетий вручил в Константинополе архиепископу Таллинскому и Эстонскому Александру (Паулусу) Томос о принятии Православной Церкви Эстонии в юрисдикцию Константинопольского Патриархата в качестве отдельного автономного церковного округа «Эстонская православная митрополия»; архиепископ  Александр был возведен в сан митрополита Таллинского и всей Эстонии. Московская Патриархия не признала этот канонически неправомерный переход. Финляндскому сенатору Э. Сетеля, используя дипломатических связей в Швеции, удалось повлиять на турецкое правительство, чтобы отложить изгнание Патриарха Мелетия, назначенное на 3 июля 1923 г., ради «решения» вопроса об устройстве дел в Финляндской и Эстонской Церквах.[32]

В письме от 24 августа 1923 г. Патриарху Тихону митрополит Антоний (Храповицкий) так охарактеризовал сложившуюся ситуацию: «В текущем же году необходимость существования Высшей Церковной Власти заграницей еще более стала ощутительна, так как некоторые автокефальные церкви стали простирать свои права на Русские Православные Церкви и имущества их, так Вселенский Патриарх на Польшу, Эстонию, Латвию и Финляндию и даже на Китайскую Духовную Миссию, Иерусалимский на нашу Миссию и имущество Палестинского Общества и т.д. Русский Архиерейский Синод охраняет права Русской Православной Церкви. Затем он помогает другим автокефальным церквам сдерживать еретические новаторства некоторых глав автокефальных церквей».[33]

Что касается «еретических новаторств», то обновленцам в Советской России удалось довольно быстро установить контакты с Восточными Церквами, и уже в августе 1922 г. (через три месяца после начала раскола) на съезде «Живой церкви» в Москве в президиуме находились представители Константинопольского и Александрийского Патриархов в стране – архимандриты Иаков и Павел. Правда, Патриарх Мелетий IV первоначально не поддерживал обновленческое Высшее Церковное Управление и делал заявления в защиту арестованного Патриарха Тихона. Так, в частности, согласно сообщению русской эмигрантской прессы, в связи с «судом» над Всероссийским Патриархом на обновленческом Соборе Патриарх Мелетий IV и его Синод 24 апреля 1923 г. постановили: «Уведомить представителя Вселенского Патриарха в Москве, что Великая Церковь не только не пошлет на суд своего представителя, но рекомендует и русским иерархам воздержаться от всякого участия в нем, потому что Православие смотрит на Патриарха Московского и всея России как на исповедника».[34]

Проходившее в мае – июне 1923 г. в Константинополе под председательством Патриарха Мелетия так называемое «Всеправославное совещание» также высказалось по делу Патриарха Тихона и осудившего его обновленческого «Собора». В связи с этим событием Патриарх Мелетий направил специальную грамоту председателю зарубежного Архиерейского Синода Русской Церкви митрополиту Антонию, в которой низложение Патриарха Тихона было названо незаконным: «Всеправославный Конгресс в Царьграде.., узнавши о состоявшемся в Москве Церковно-Народном Соборе, который среди остальных неканонических определений издал и определение о низложении в заключении находящегося Патриарха Тихона, единогласно постановил следующее: 1) выражает сожаление по поводу такого поступка в отношении Первоиерарха Святейшей Русской Церкви, и притом именно во время его мученичества, и сердечное соучастие Исповеднику-Патриарху… 4) просит Вселенскую Патриархию рассмотреть вместе с остальными Православными Церквами вопрос о состоянии Русской Церкви, чтобы дать точное направление возмущенной религиозной совести благочестивого русского народа, терпящего ужасное испытание в вере». Однако четкого выражения отношения к обновленческому расколу в этой грамоте высказано не было.[35]

На заседании обновленческого Высшего Церковного Совета от 8 августа 1923 г., постановившем переименовать его в Священный Синод, первым пунктом было решено: «Восстановить связь с заграничными Восточными Церквами… При этом Высокопреосвященным митрополитом Евдокимом было отмечено, что 7 августа к нему на Троицкое подворье являлись с официальным приветствием представители Восточных Патриархов: Константинопольского – архимандрит Иаков, и Александрийского – архимандрит Павел. Во время ответного визита архимандритом Иаковом было заявлено митрополиту Евдокиму, что о всех происшедших церковных переменах уже сообщено в благоприятном смысле Вселенскому Патриарху». Вслед за этим председатель обновленческого Синода митрополит Евдоким (Мещерский) отправил в Константинопольскую Патриархию письмо, в котором описал «непростительные ошибки» Патриарха Тихона и «созидательную работу» обновленцев. Заканчивалось письмо обещанием послать на Восток для доклада представителя от «Священного Синода» и заверением: «Мы – верные сыны Святой Православной Церкви и никогда ни за что не сменяем веры отцов наших, дедов и прадедов ни на какие другие новые веры и никогда не оторвемся от православного Востока».[36]

В этот период использовать авторитет Вселенского Патриарха для укрепления позиций обновленцев пытались и советские руководители. 18 сентября 1923 г. Антирелигиозная комиссия ЦК РКП(б) постановила: «Поручить т. Попову [председателю комиссии] переговорить с т. Чичериным о положении Мелетия и Константинопольского Синода и в зависимости от этого решить вопрос о возврате их представителям находящегося в Москве дома».[37]

Хотя Патриарх Мелетий на указанное письмо митрополита Евдокима не ответил, однако фактически поддержал обновленцев. 22 октября 1926 г. в приветственном послании Патриарху Мелетию (Метаксакису), занявшему тогда Александрийский престол, члены обновленческого Синода отмечали: «Священный Синод с сердечной признательностью вспоминает о той моральной поддержке, которая была оказана Вашим Блаженством, в бытность Вашего Блаженства Константинопольским Патриархом, Священному Синоду вступлением в каноническое общение с ним как единственно законным органом Русской Православной Церкви».[38]

Как уже говорилось, с 10 мая по 8 июня 1923 г. в Стамбуле по инициативе под председательством Патриарха Мелетия прошло так называемое «Всеправославное совещание» (часто называемое в литературе конгрессом) в составе всего 9 членов: 6 архиереев, 1 архимандрита и 2 мирян, представлявших Константинопольскую (3 человека), Кипрскую (1), Элладскую (1), Румынскую (1) и Сербскую Церкви (2 человека).[39] Остальные Поместные Православные Церкви решили в совещании не участвовать. На некоторых заседаниях присутствовали член Русского Архиерейского Синода за границей архиепископ Кишиневский Анастасий (Грибановский) и архиепископ Алеутский и Северо-Американский Александр (Немоловский), не имевшие полномочий представлять Московский Патриархат.

Главное внимание на совещании уделялось календарной реформе. В результате дискуссии было решено рекомендовать временно принять «новоюлианский» календарь сербского астронома профессора М. Миланковича (неподвижные церковные праздники отмечались по григорианскому календарю, а праздники Пасхального цикла – по юлианскому). Владыка Анастасий выступил в качестве руководителя оппозиции против предложенных Константинопольским Патриархом радикальных реформ, — кроме изменения календаря на совещании рассматривались вопросы о второбрачии священников, женатом епископате, отказе от подвижного круга церковных праздников, седмичного распорядка дней, сокращении богослужения, ослаблении постов, разрешении клирикам ходить в мирской одежде, стричь волосы и брить бороды и т.д. Обсуждался также вопрос об объединении с Англиканской Церковью. В результате выступлений архиепископа Анастасия от проведения значительной части намеченных преобразований отказались.[40]

На первом же заседании 10 мая Владыка Анастасий заявил, что не имеет «определенных инструкций по календарному вопросу от русских карловацких иерархов». Когда на шестом заседании обсуждался вопрос второбрачия духовенства, архиепископ Анастасий заметил, что церковные каноны ясно запрещают второй брак клириков, в чем его поддержал архиепископ Александр (Немоловский). После этого заседания Владыка Анастасий покинул конгресс, не подписав ни одного его определения. В отличие от него архиепископ Александр принял участие в работе конгресса до конца, и его подпись стоит под всеми определениями. Помимо введения нового календаря, на совещании были приняты и другие постановления: 1. Священникам и диаконам разрешили жениться после рукоположения; 2. Вдовым священникам и диаконам был позволен второй брак; 3. Поместные Церкви призвали принять решения о праздновании дней святых в будние дни, до принятия нового календаря, в котором празднование дней святых будет происходить только в воскресенье, чтобы уменьшить количество праздников; 4. Константинопольской Патриархии поручили взять на себя инициативу по созыву Вселенского Собора для решения спорных вопросов. Всего на совещании состоялось 11 заседаний, 6 июня на десятом заседании все участники совещания не признали постановление состоявшегося в Москве обновленческого Собора о лишении сана Патриарха Тихона, и заявили, что «все мировое Православие считает его исповедником».[41]

Позднее находившийся в юрисдикции Русской Православной Церкви за границей епископ Никон (Рклицкий) писал: «Важнейшими постановлениями собора было решение о переходе на новый стиль и о допустимости второбрачия духовенства. Александрийская, Антиохийская и Иерусалимская Церкви не участвовали в соборе, считая его созыв неблаговременным (а Мелетия – неканоническим узурпатором). Постановления же его были ими отвергнуты, как, по выражению Александрийского патриарха, «противные практике, преданию и учению Святейшей Матери-Церкви и предложенные в качестве, как будто, легких модификаций, которые, вероятно, вызваны требованиями нового догмата современности» (Грамота Антиохийскому патриарху от 23 июня 1923 г.). Представители Русской Зарубежной Церкви (архиепископы Анастасий и Александр) и вслед за ними Архиерейский Собор отнеслись совершенно отрицательно к этим реформам».[42] Митрополит Антоний (Храповицкий) назвал календарные изменения «неразумной и бесцельной уступкой масонству и папизму».[43]

10 июля в письме архиепископу Финляндскому Серафиму (Лукьянову) Патриарх Мелетий ложно сообщил, что новый календарь якобы приняли «с согласия и посредством решения всех Православных Церквей». Таким же образом первоначально был введен в заблуждение и Патриарх Тихон.[44] В дальнейшем архиепископ Анастасий (Грибановский) послал Московскому Патриарху из Константинополя телеграмму о том, что далеко не все Православные Церкви приняли новый календарь.[45] Только 25 июля 1923 г. Константинопольский Синод обратился к Поместным Православным Церквам, заявляя, что ожидает их «общего одобрения» решения о церковно-календарной реформе. Однако значительная часть Церквей отвергла предложенную реформу.[46]

Под сильным давлением Владыка Мелетий 20 октября 1923 г. подписал официальный документ об отречении от Патриаршего престола.[47] Через несколько дней — 29 октября была провозглашена Турецкая республика. 6 декабря того же года новым Константинопольским Патриархом был выбран митрополит Халкидонский Григорий (Зервудакис или Папаставрианос), в Патриаршестве Григорий VII.[48]

12 марта (по другим данным 23 февраля) 1924 г. новый Патриарх со своим Синодом официально ввел в Константинопольской Церкви новоюлианский календарь. Празднование Пасхи и связанных с ней праздников было временно, до созыва Вселенского Собора, оставлено по старой Пасхалии. В ответ на соответствующее послание Григория VII Московский Патриарх Тихон довел до сведения Константинопольского Патриарха, что хотя им и получена грамота о введении нового стиля, но в Русской Церкви ввести этот стиль оказалось невозможным ввиду решительного сопротивления народа.[49]

Проживавший в Белграде профессор С.В. Троицкий в своем труде «Что такое Живая Церковь?», ссылаясь на публикацию в «Церковных ведомостях» сообщал, что «Константинопольский Патриарх Григорий VII в послании от 27.XII.1923 г. № 5856 назвал “живцов” – “незаконными захватчиками церковной власти в России”, а Патриарха Тихона “единственным законным высшим главою церковной власти Российской Церкви”». О том же писал после Великой Отечественной войны сотрудник Московской Патриархии А. Буевский. Но приписываемых Святейшему Григорию слов Патриаршая грамота № 5856 от 27 декабря 1923 г. не содержала. Патриарх Григорий всего лишь писал в ней митрополиту Антонию (Храповицкому) в ответ на его поздравления: «Пусть Господь дарует скорое утешение и помощь и Святой сестре Русской Церкви и Наисвятейшему Патриарху Тихону, чьи долгие испытания повергают нас в скорбь».[50]

В марте 1924 г. председателю обновленческого Синода митрополиту Евдокиму, так же как и Патриарху Тихону, была передана копия циркулярного письма Вселенского Патриарха о введении нового стиля. Обновленцы восприняли этот жест внимания как акт их признания. И хотя прямо о признании обновленческого Синода Константинопольская Патриархия еще не заявляла, но постепенно, по политическим причинам, эволюционировала в этом направлении. СССР в середине 1920-х гг. имел большое влияние на победивший в Турции режим Ататюрка, которому оказывали значительную военную помощь.

Поставленная турками на грань выживания Константинопольская Патриархия готова была искать защиты даже у советского руководства. Ее представителем в СССР вместо умершего в январе 1924 г. архимандрита Иакова стал его племянник иеромонах Василий (Димопуло). Вскоре возведенный в сан архимандрита отец Василий активно начал укреплять связи с обновленцами. В марте 1924 г. он вместе с представителем Александрийского Патриарха архимандритом Павлом посетил митрополита Евдокима, с которым обсудил вопросы, касающиеся направления делегатов от Русской Церкви на запланированный на 1925 г. Вселенский Собор в Иерусалиме, а также содействия в возвращении конфискованного советскими властями Константинопольского подворья в Москве. Стороны нашли полное взаимопонимание и вскоре архимандриты Василий и Павел стали почетными членами обновленческого Синода.[51]

Используя крайне неблагоприятную для Фанара ситуацию, обновленческий Синод 18 апреля 1924 г. постановил: «В виду изгнания кемалистами вселенского патриарха Григория VII и тяжелого его материального положения, предложить оказать гостеприимство ему, стоящему всегда на страже интересов Российской Православной Церкви, для чего с согласия пятерки [Троцкий, Смидович, Галкин, Красиков и Тучков] предоставить ему право свободно выбрать себе для своего жительства один из следующих городов: Новороссийск, Одесса, Киев, Петроград и даже Москву с полным иждивением, как Его Святейшеству Григорию VII, так и всей его свите при условии легализации Синода и всех постановлений [обновленческого] собора 1923 года, устранившего патриарха Тихона».[52]

Переговоры о возможности переселения Патриарха Григория VII в СССР с обновленческим Синодом велись через экзарха Вселенского Патриархата в Западной Европе митрополита Фиатирского Германа (Стринополуса).[53] 30 апреля 1924 г. Священный Синод в Константинополе под председательством Патриарха Григория постановил, что «русские иерархи, находящиеся в Сербии и других церковных областях, не имеют канонического права к исполнению пастырских и церковных прав и обязанностей в этих областях».[54]

Видимо, отчасти в качестве благодарности обновленцам за сделанное ими приглашение, 6 мая в своей речи перед Константинопольским Синодом Григорий VII призвал Патриарха Тихона добровольно отказаться от Патриаршества и немедленно удалиться от Церковного Управления. Согласно распространенному в Москве в переводе архимандрита Василия документу под названием «Вступительная речь Его Святейшества Вселенского Патриарха Григория VII и постановление Священного Синода об основах работы отправляющейся в СССР Патриаршей Миссии», Патриарх Григорий заявил, что «по приглашению церковных кругов СССР» (то есть обновленцев) он принял предложенное ему «дело умиротворения происшедших в последнее время в тамошней братской Церкви смут и разногласий, назначив для этого особую патриаршую комиссию из архиереев». Комиссия должна была «отправиться туда, чтобы содействовать с Божией помощью словами любви и путем разных указаний восстановлению согласия и единения в Братской Церкви ко благу всего Православия». Особо оговаривалось, что «отправляющаяся комиссия в своих работах должна опираться на те тамошние церковные течения, которые верны Правительству СССР». «Ввиду возникших церковных разногласий, – заявлял далее Патриарх Григорий, – мы полагаем необходимым, чтобы Святейший Патриарх Тихон ради единения расколовшихся и ради паствы пожертвовал собою, немедленно удалившись от Церковного Управления, …и чтобы, одновременно, упразднилось, хотя бы временно, патриаршество, как родившееся во всецело ненормальных обстоятельствах в начале гражданской войны, и как считающееся значительным препятствием к восстановлению мира и единения. Вместо упразднившегося патриаршества высшее церковное Управление там должен принять ныне свободно и канонически избранный Синод, который и выработает детали Синодального Управления Церковью в СССР».[55]

В полном соответствии с обращением Патриарха Григория Константинопольский Синод в тот же день — 6 мая единогласно постановил: «1. Чтобы комиссия эта определенно опиралась на церковные течения, верные Правительству СССР… 2. Чтобы Комиссия эта сделала надлежащим образом известный взгляд Его Святейшества и Священного Синода относительно необходимости удаления Святейшего Патриарха Тихона и упразднения, хотя бы временно, патриаршества в СССР и с этим взглядом сообразовала свою деятельность. 3. Чтобы сделала известным взгляд Вселенского патриарха, что новое положение о высшем церковном управлении должно опираться на основы чисто церковной соборности и иметь форму свободно и канонически избранного Соборного Синода».[56]

Согласно некоторым свидетельствам на решение Константинопольского Синода повлияла тенденциозная информация лично близкого обновленцам архимандрита Василия (Димопуло). По утверждению обновленческой прессы, он даже «переосвящал» «тихоновские» церкви для обновленцев, поддерживая только с ними евхаристическое общение.[57]

1 июня в газете «Известия ЦИК» была опубликована еще более усугублявшая ситуацию статья с броским заголовком «Вселенский патриарх отстранил бывшего патриарха Тихона от управления Российской церковью»: «Московский представитель вселенского патриарха архимандрит Василий Димопуло сообщил представителю РОСТа следующее: «Мною только что получено из Константинополя сообщение о том, что Константинопольский патриарший синод под председательством Вселенского патриарха Григория VII вынес постановление об отстранении от управления Российской Православной Церковью патриарха Тихона, как виновного во всей церковной смуте. Постановление это вынесено на заседании синода при Вселенском патриархе 6 мая и принято единогласно». По словам архимандрита Василия это постановление является результатом неоднократных советов со стороны восточных патриархов и, в частности, сербского патриарха. Вместе с тем, Константинопольский патриарх посылает в Москву авторитетную комиссию из виднейших восточных иерархов для ознакомления с делами Российской Православной Церкви… Одновременно Вселенский патриарх признал [обновленческий] российский синод официальным главою Российской Православной Церкви и запретил в священнослужении иерархов, бежавших из России в эмиграцию, во главе с Антонием Храповицким. Все эти иерархи предаются церковному суду».[58]

6 июня Патриарх Тихон получил письмо архимандрита Василия (Димопуло) с приложением выписок из протоколов заседаний Константинопольского Синода от 1 января, 17, 30 апреля и 6 мая 1924 г., из которых следовало, что Григорий VII «изучив точно течение русской церковности и происходящие разногласия и разделения, для умиротворения дела и прекращения настоящей аномалии» решил послать в Москву, приняв во внимание исключительные обстоятельства и примеры прошлых времен, «особую миссию, уполномоченную изучать и действовать на месте на основании и в пределах определенных инструкций, согласных с духом и преданиями Церкви». В инструкции для членов комиссии Григорий VII выразил пожелание, чтобы Патриарх Тихон «ради единения расколовшихся и ради паствы пожертвовал Собою, немедленно удалившись от управления Церковью».[59]

В ответном послании Григорию VII от 18 июня Патриарх Тихон обоснованно отверг эти неуместные советы: «Мы немало смутились и удивились, что… глава Константинопольской Церкви, без всякого предварительного сношения с Нами, как с законным представителем и главою всей Русской Православной Церкви, вмешивается во внутреннюю жизнь и дела автокефальной Русской Церкви. Священные Соборы (см. 2-е и 3-е Правила II Вселенского Собора и др.) за епископом Константинопольским признавали всегда только первенство чести, но не признавали и не признают за ним первенство власти или первенство вообще… А потому всякая посылка какой-либо комиссии без сношения со Мною, как единственно законным и православным Первоиерархом Русской Православной Церкви, без Моего ведома не законна, не будет принята русским Православным народом и внесет не успокоение, а еще большую смуту и раскол в жизнь и без того многострадальной Русской Православной Церкви… Народ не со схизматиками, а со своим законным и православным Патриархом. Позволительно усомниться и в предлагаемой Вашим Святейшеством мере умиротворения Церкви – Моего удаления от управления Церковью и хотя бы временного упразднения самого патриаршества на Руси. Не умиротворит это Святую Церковь, а народит новую смуту, принесет новые скорби и без того многострадальным верным Нам архипастырям и пастырям…».[60] После этого письма Патриарх Григорий VII фактически прервал общение с Патриархом Тихоном и в дальнейшем переписывался только с обновленческим Синодом. Под влиянием Константинопольской Патриархии обновленцев признали и некоторые другие Восточные Патриархи.

В июле 1924 г. архимандрит Василий обратился от имени Вселенского Патриарха Григория VII и «всего Константинопольского пролетариата» к главе Секретариата по делам культов при Президиуме ЦИК СССР П.Г. Смидовичу: «Одолев своих врагов, победив все препятствия, окрепнув, Советская Россия может теперь откликнуться на просьбы пролетариата Ближнего Востока, благожелательного к ней, и тем еще больше расположить к себе. В Ваших руках, тов. Смидович, сделать имя Советской России еще более популярным на Востоке, чем оно было ранее, и я горячо прошу Вас, окажите Константинопольской Патриархии великую услугу, как сильное и крепкое правительство могущественной державы, тем более что Вселенский Патриарх, признаваемый на Востоке главой всего православного народа, ясно показал своими действиями расположение к советской власти, которую он признал».[61]

Однако никаких «великих услуг» советское правительство Фанару оказывать не стало (турецкое правительство Ататюрка для СССР было несравнимо важнее). Но при этом от идеи использовать фанариотов в своих интересах советское руководство не отказывалось. Вопрос о прибытии константинопольской делегации в Москву несколько раз обсуждался на заседаниях Антирелигиозной комиссии ЦК РКП(б), при этом принимались положительные решения. Последнее из них, принятое уже в сентябре 1924 г., гласило: «Разрешить и поручить тов. Тучкову обработать делегацию в желательном для нас направлении». Однако миссия из Константинополя не приехала. Большое влияние на Фанар имела позиция Великобритании, и, когда архиепископ Кентерберийский Дэвидсон выразил Патриарху Григорию свое недоумение по поводу его прообновленческой активности, тот, как писали «Церковные ведомости», ответил, что «“Живой Церкви” он не признает; Патриарха Тихона он признает законным представителем Русской Православной Церкви и не думал производить над ним суда; комиссию же он собирался послать для ознакомления со взглядами Патриарха Тихона по целому ряду современных вопросов; и теперь едва ли эта комиссия поедет в Россию».[62]

Вместо комиссии Патриарх Григорий направил обновленческому Синоду лишь свое приветствие в виде Пасхальных яиц. 27 мая Константинопольский Патриарх издал окружное послание, в котором объявлял о созыве в 1925 г. Всеправославного Собора, приуроченного к 1600-летию I Вселенского Собора. И уже в июне 1924 г. обновленцы провели в 1-м Доме Советов так называемое Великое Предсоборное Совещание. В его проходившем под председательством митрополита Евдокима заседании приняли участие московские представители Константинопольского и Александрийского Патриархатов. Почетным председателем совещания был избран Патриарх Григорий VII, который, согласно обновленческим и советским источникам, приветствовал собрание особым посланием. В посвященной обновленческому совещанию статье «Известий ЦИК» говорилось: «Кардинальной заслугой синода митрополит Евдоким считает налаживание связи с вселенским патриархом Григорием VII, а так же и с восточными патриархами. К концу своей речи митрополит Евдоким огласил ряд посланий вселенского патриарха синоду, их которых явствует, что синод полностью им признан, как высший авторитетный орган церковного управления в России».[63]

8 мая 1924 г. посетивший Афон митрополит Антоний (Храповицкий) получил от Патриарха Григория VII письмо, в котором указывалось, что без его согласия и разрешения Владыка не может покинуть Святую Гору. Такой странный запрет, вероятно, был вызван, опасениями Константинополя, что авторитетный голос русского митрополита может вызвать оппозицию церковным реформам у других Восточных Патриархов, к которым собирался поехать митрополит. Владыка Антоний письмом вежливо попросил разрешения выехать на Восток, и затем, не дождавшись ответа, известил Вселенского Патриарха, что его виза истекает 14 июня и направился в Александрию.

В это же время Патриарх Григорий VII потребовал от пребывавших в Константинополе русских архиепископов Анастасия (Грибановского) и Александра (Немоловского) прекратить выступления против советской власти, не поминать Патриарха Тихона, и «дал им совет признать большевиков». Получив категорический отказ, он назначил следствие и запретил архиепископов в священнослужении.[64] 24 мая Константинопольский Патриарх также написал руководству Сербской Православной Церкви послание с протестом против допущения на ее канонической территории деятельности русских заграничных органов церковного управления, но получил отрицательный ответ (2 декабря 1924 г. Сербский Архиерейский Собор, рассмотрев данный вопрос, принял постановление, в котором говорилось, что существование Русского Заграничного Управления канонически правильно и целесообразно).[65]

17 февраля 1925 г. митрополит Антоний обратился к новому Константинопольскому Патриарху с проникнутым чувством глубокой горечи особым «Скорбным посланием», в котором защищал Святейшего Патриарха Тихона и отмечал вред реформаторства Вселенской Патриархии: «…за физической невозможностью нашему Русскому патриарху возвысить свой голос, я, смиренный Киевский митрополит… имею тяжелый, но неотвратимый долг сыновне напомнить Вашему Святейшеству о незаконных деяниях Ваших предшественников – Кир Мелетия и Кир Григория VII… Доныне от дней юности своей я возвышал свой голос только для прославления Восточных, и в частности Вселенских, Патриархов, устно и печатно… я и делом и словом всегда заявлял себя филэллином и поклонником великой идеи. Однако я не папист и хорошо помню, что кроме великих епископов Церкви… бывали там многие другие, и внутренние враги Церкви, еретики и даже ересиархи… Вот к этому же пути ослушания Св. Церкви и канонов склонялись и последние два предшественника Вашего Святейшества… со времен печального Всеправославного конгресса у бывшего Патриарха Мелетия (давшего такое наименование собранию 4-6 архиереев и нескольких священников и мирян, без участия в нем трех Восточных патриархов) – со времени помянутого неправославного конгресса начался тот противоцерковный вандализм, который проектировал многое воспрещенное Церковью со страшными проклятьями, как, например, женатых архиереев, второбрачие клириков, упразднение постов…».[66]

Имевший значительный авторитет во всем православном мире Владыка Антоний и позднее открыто выступал против реформаторства Вселенских Патриархов. Впоследствии, в 1936 г. Сербский Патриарх Варнава так сказал о значении этой деятельности Первоиерарха РПЦЗ: «Когда в начале послевоенных годов волна модернизма захлестнула все Церкви Востока, она разбилась о скалу митрополита Антония».[67]

Однако попытки Константинопольских Патриархов навязывать свои реформы и вмешиваться в дела других Поместных Православных Церквей продолжались и в дальнейшем. Так в июне 1924 г. Константинопольская Патриархия в грамоте № 1748 заявила о незаконности прав митрополита Евлогия (Георгиевского). В письме Владыке Евлогию от 25 июня Патриарх Григорий VII подчеркивал: «Мы надеемся, что Ваше Преосвященство рекомендует русским общинам в Чехословакии, старым и эмигрантским, дабы они, строго придерживаясь канонических постановлений, охотно признали и над собой каноническую власть местного архиепископа [Савватия]».[68]

В следующем месяце митрополит Евлогий отправил в Константинополь ответное письме, в котором отверг эти предложения: «…русские Православные Храмы в Чехии искони, с самого своего основания были под властью Российской Церкви, и потому, согласно указанным правилам, без благословения ее теперешнего главы Святейшего патриарха Тихона, не могут быть отторгнуты от своей Церкви никакою другою церковную властию». Митрополит также дал последовательно каноническую оценку всем незаконным притязаниям Фанара на российскую диаспору: «…текст 28-го правила IV Вселенского Собора, возвышая положение и расширяя права Константинопольского Патриархата, предоставляет ему власть поставлять епископов в сопредельных областях Понта, Асии и Фракии у иноплеменников не всех вообще, а лишь названных областей. Иное толкование лишало бы права миссии все остальные автокефальные Церкви и приводило бы к выводу, что Церкви России, Румынии и Сербии не имеют даже права на автокефалию. Данное правило вовсе не означает того, чтобы все другие автокефальные Церкви ограничивали свою власть пределами тех государств, где они территориально находятся, и не могли бы посылать своих миссий в другие страны. Такое мнение, выскащзанное Блаженнейшим патриархом Мелетием, не находит для себя оснований в священных канонах и не оправдывается на историею, ни практикою Церкви». О себе Владыка Евлогий справедливо писал:  «…мои канонические полномочия исходят от власти главы Автокефальной Российской Церкви Патриарха Московского, в каноническом подчинении которого я нахожусь».[69]

Однако позиция Патриарха Григория VII не изменилась. 15 апреля 1924 г. Константинопольский Синод под председательством Патриарха основал Венгерскую и всея Центральной Европы митрополию с кафедрой в Будапеште, хотя там уже был сербский епископ. К ноябрю того же года в Европе в юрисдикции Константинопольского Патриарха уже существовали Западно-Европейский экзархат во главе с митрополитом Фиатирским Германом, епархия епископа Атирского Григория с центром в Париже и созданный в октябре на основе Венгерской митрополии Центрально-Европейский экзархат во главе с митрополитом Германом (Каравангелисом), имевшим кафедру в Вене.[70] Таким образом, по замечанию известного русского канониста С. Троицкого, «во время правления патриарха Григория VII «варварская» Европа оказалась разделенной между шестью подчиненными Константинополю иерархами (Фиатирским, Венгерским, Пражским, Парижским, Эстонским и Финским)».[71]

Под давлением правительства Финляндии Патриарх Григорий VII разрешил Финляндской Православной Церкви принять григорианскую Пасхалию, затем начались гонения на сторонников старого стиля в Валаамском и Коневском монастырях. После освобождения Патриарха Тихона из-под ареста Финляндское Церковное управление посланием от 13 октября 1923 г. уведомило Первосвятителя о происшедших в Финляндской Церкви изменениях. Заслушав доклад архиепископа Серафима (Лукьянова), 14/27 ноября Патриарх Тихон и Священный Синод Российской Церкви приняли постановление: «Так как Святейший Патриарх Тихон вступил в управление Российской Православной Церковью, то причина, по которой Константинопольский патриарх считал нужным временно подчинить Финляндскую Церковь своей юрисдикции, ныне отпадает, и Финляндская епархия должна возвратиться под ведение патриарха Всероссийского».[72] Однако это постановление в Фанаре проигнорировали, а Финляндское Церковное управление 15 февраля 1924 г. ответило, что отделение было окончательным.

В частной переписке Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского) начала 1930-х гг. встречается утверждение, что Патриарх Тихон не объявлял официально о разрыве канонического общения с Финляндской Церковью.[73] Однако в дальнейшем Московская Патриархия считала, что после отхода без отпускной грамоты Финляндской Православной Церкви от Русской Церкви, каноническое общение между Церквами было прервано.[74]

29 декабря 1923 г. решением Государственного Совета и указом президента Финляндии, за несоответствие закону о языке, архиепископ Серафим был отстранен от возглавления епархией, как «не пожелавший ходатайствовать о предоставлении отсрочки для изучения финского языка». Владыке Серафиму оставили право совершать церковные богослужения, но он был полностью устранен от дальнейшего участия в управлении Церковью.[75] С 1 января 1924 г. правительство возложило обязанности архиепископа Выборгского и Финляндского на Церковное управление, обязав его совместно с Собором войти с представлением о назначении нового архиепископа. Зарубежный Архиерейский Синод Русской Церкви признал это увольнение незаконным, заявив, что покинуть свой пост канонический глава мог только по суду или по собственному желанию.[76] Официально новый архиепископ Финляндский, Герман (Аав), был избран на Соборе Финляндской Православной Церкви 13 июня 1925 г. и 14 августа того же года утвержден в этой должности президентом.

С середины 1920-х гг. митрополит Антоний (Храповицкий) называл нового финляндского архиерея «лже-епископом» и причащавшихся с ним призывал к покаянию, в частности в письме валаамскому иеромонаху Поликарпу от 27 января 1925 г. писал: «Печальные вести ваши я получил и много скорбел о безжалостном ожесточении архипастырей греческих, а Германа я считаю простым мирянином… Ясно, в Константинопольскую патриархию вошла еретическая шайка… Пока речь шдла о новшествах, прямо не воспрещенных канонами, Вы знаете, я советовал Вам послушание, а теперь именем Божиим советую: не повиноваться лже-епископу Герману и постыдно-умершему патриарху Григорию VII-му, сгубившему своим делом патриархат, ибо его пока еще неповинный преемник изгнан турками из Константинополя. За патриархат, за святейшего Константина VI-го я уже заступался и буду еще заступаться, если и он не свихнется с православного пути, а Вам советую крепко держаться сего единого спасительного пути и все претерпеть: и разорение обители, и изгнание, и всякие лишения за св. веру».[77]

В другом письме того времени митрополит Антоний отмечал: «Но еще более беззаконно и жестоко было отношение покойного патриарха Григория VII и его Синода к Финляндской епархии и к ее архиепископу [Серафиму (Лукьянову)]. Именно Вселенский патриарх рукоположил ему в викария священника Аава (без всякого пострижения в монашество или даже в рясофор) не только без его, архиепископа, согласия, но даже вопреки его протесту; этим покойный патриарх попрал основной канон Церкви – 6-е правило I Вселенского Собора (и многих других)… И вот, сей сомнительный епископ Герман, в мирском одеянии, побритый и подстриженный, расхаживает по улицам города на соблазн православных и, возбуждая злорадство иноверцев, а достойнейший архиепископ, грубо оскорбленный своим же лже-собратом, влачит печальные дни в ссылке, в тесном помещении монастыря на пустынном острове бурного Ладожского озера».[78]

При Патриархе Григории VII Константинопольская Патриархия признала неканоничную автокефалию Польской Православной Церкви. 18 ноября 1923 г. ее глава митрополит Дионисий (Валединский) написал Патриарху Тихону, что воспринял «достоинство митрополита Варшавского и Волынского и всея Польши избранием Собора боголюбезных епископов православной митрополии в Польше, с согласия Правительства Республики Польской и по утверждении и благословении Святейшего Мелетия IV, Патриарха Константинопольского и Вселенского». Владыка Дионисий просил «благословить самостоятельное существование Православной Церкви в Польском государстве».[79]

В ответном послании митрополиту Дионисию от 5 июня 1924 г. Московский Патриарх отнесся к предоставлению автокефалии отрицательно и выразил свое недоумение утверждением Константинопольским Патриархом акта избрания митрополита Варшавского и всея Польши: «Для Нас остается неясным, на основании каких канонических правил часть Всероссийской Православной Церкви без согласия Поместного Собора и благословения ее Предстоятеля могла стать независимой, и, какими каноническими правилами руководясь, Святейший Мелетий IV, бывший Патриарх Константинопольский, счел себя вправе простирать свою власть на часть Патриархата Всероссийского».[80]  Однако это послание не возымело должного воздействия. За три дня до своей смерти Константинопольский Патриарх Григорий VII подписал Томос от 13 ноября 1924 г. о признании автокефалии Православной Церкви в Польше. В основу этого Томоса он положил утверждение, что строй церковных дел якобы должен соответствовать политическим и общественным формам. Новое послание Святейшего Патриарха Тихона от 6 апреля 1925 г., отрицающее автокефалию Польской Церкви, уже не могло изменить ситуацию.[81]

В ночь с 16 на 17 ноября, не пробыв и года на Патриаршем престоле, Григорий VII скончался. Через месяц — 17 декабря 1924 г. на Вселенский престол был выбран митрополит Деркойский Константин (Арабоглу), ставший Патриархом Константином VI. Вскоре после выборов турецкое правительство потребовало его удаления. Патриарх Константин VI успел объявить о созыве в день Пятидесятницы 1925 г. в Иерусалиме Вселенского Собора, который, впрочем, не состоялся, но в отношениях с Русской Церковью проявил себя только благодарственной телеграммой обновленцам за поздравление с избранием, о которой сообщили в обновленческом «Вестнике Священного Синода» (текста самой телеграммы приведен не был). Составленную в Константинополе «Программу работ будущего Вселенского Собора» архимандрит Василий (Димопуло) в начале 1925 г. передал обновленческому Синоду, который с осени 1924 г. возглавлял митрополит Вениамин (Муратовский). Хотя в этой программе о Русской Православной Церкви ничего сказано не было, ее появление вызвало у обновленцев радость, и их Синод постановил: «Представительство Русской Церкви на Вселенском Соборе… — признать необходимым. Члены Вселенского Собора избираются Всероссийским Поместным Собором (приблизительно в конце апреля, начале мая)». Вслед за этим Патриарху Константину VI была послана телеграмма: «Мы выражаем полную свою готовность следовать указаниям Святейших Восточных Православных Патриархов… Мы уверены, что молитвенное предстательство за нас Святейших Православных Патриархов, а равно их мудрость отеческая прольют священную тишину и мир в раздираемую бывшим патриархом Тихоном святую Русскую Православную Церковь».[82]

30 января 1925 г., несмотря на протест греческого парламента, Константин VI был выслан из страны. 13 июля 1925 г. на Патриарший престол был выбран митрополит Никейский Василий (в миру Георгиадис Василиос), ставший Патриархом Василием III.[83] Именно Владыка Василий намечался председателем не состоявшейся «авторитетной комиссии из виднейших восточных иерархов», которую Патриарх Григорий VII собирался отправить в Москву для расследования конфликта между Патриархом Тихоном и обновленцами. Новый Патриарх не так явно, как его предшественники поддерживал обновленцев, стараясь занимать более нейтральную позицию, и, в основном воздерживаясь от прямого вмешательства во внутрицерковную борьбу в СССР, однако связи с раскольниками сохранил. 21 июля председатель обновленческого Синода митрополит Вениамин (Муратовский) отправил поздравительную телеграмму в связи со вступлением Василия III на престол, в которой испросил «благословения Поместному Собору на дело устроения и умиротворения Русской Церкви».[84]

В ответной телеграмме Константинопольский Патриарх благодарил «за любезное поздравление» и сказал о своей молитве «о благополучном окончании стремлений к умиротворению и соединению Святой братской Русской Церкви». Последние слова можно было тракто­вать как угодно, но само обращение свидетельствовало о признании Фанаром обновленческого Синода и его председателя. Пытаясь закрепить успех, уже 30 июля Синод направил Патриарху Василию III приглашение посетить Москву: «Священный Синод Российской Православной Церкви умоляет Вашу Святыню отечески попечительно призреть на нашу церковную скорбь и подвигнуться на спасение болящей дочери – Церкви Русской. Нам – верным сынам Церкви – особенно важно излечиться теперь, когда приближается время Вселенского Собора, а Вам, Ваше Всесвятейшество, особенно небесполезно посетить Церковь Русскую в преддверии грядущего Собора, чтобы правильно судить о положении ее в современных условиях нового государственного строя… Все мысли и сердца многомиллионного верующего народа русского обращены на Ваше Всесвятейшество, как на единственного Спасителя и Отца нашей Матери Церкви. Верим и уповаем, что Отец отцов не оставит мольбы своих детей не услышанной, как некогда Христос Спаситель прикосновением исцелил горячку тещи Апостола Петра, так и Вы, Ваше Всесвятейшество, своим прибытием на наш Поместный Собор и прикосновением к язвам нашей страждущей Церкви поможете уврачеванию соборным разумом ее недугов».[85]

11 сентября Патриарх Василий направил «Высокопреосвященнейшему Митрополиту Кир Ве­ниамину, Председателю Священного Синода Православной Российской Церк­ви, возлюбленнейшему во Христе брату и сослужителю» ответное письмо, в котором повторил призыв к миру и преодолению раскола: «Заочно соприсутствуем с Вами и, поскольку возможно, посодействуем к скорейшему и полному уничтожению печального разделения, которое, будучи вредно Православной Церкви Вашей, глубочайшей печалью исполняет и Ве­ликую Матерь Церкви». На главный же призыв обновленцев — приехать лично на их Собор в Москву — Вселенский Патриарх, однако, поблагодарив за приглашение, отвечал вежливым от­казом: «…по нашему мнению, личное наше присутствие в настоящее время не может быть исполнимо по многим основаниям и, по нашему мнению, оно не столь даже необходимо… Дух и любовь нашей и прочих братских церквей смотрит на вас и поможет Вам благополучно закончить дело».[86]

Получив такой ответ, обновленцы заочно объявили Василия III «Почетным Председателем Президиума Собора». В октябре 1925 г. представитель Константинопольского Патриарха в Москве архимандрит Василий (Димопуло) все же участвовал в работе так называемого «Третьего Поместного Собора на территории СССР», войдя в его Президиум, как и представитель Алексан­дрийского Патриарха архимандрит Павел (Катаподис).[87]

Подобные действия Вселенской Патриархии вызывали сильное смущение в цер­ковных кругах и в России и за рубежом. Фанар явно показывал, что его симпатии на стороне раскольников, а не канонической Русской Православной Церкви. При этом обновленцы активно пропагандировали свою переписку с Вселенским Патриархом. «Мы зна­ем твердо, — писали они, — что Священный Синод Православной Российской Церкви, ведущий свои полномочия от собора 1923 г., находится действитель­но в общении с Православным Востоком в лице его представителя вселенского патриарха. Доказательством тому служат неопровержимые, опубликованные документы, вплоть до последней телеграммы нового вселенского патриарха Василия III. А если русская синодальная церковь находится в общении со все­ленской патриархией, если последняя считает первую вполне православной и законной, то как после этого назвать инсинуации никем и ничем не апроби­рованного «местоблюстителя патриаршего престола»? Называя синодальную иерархию самочинной, он бросает голословное и заведомо лживое обвинение не нам только, а и вселенской патриархии — высшей представительнице Пра­вославного Востока. Но мы предпочитаем быть в общении с исконным центром восточного православия, чем иметь «благословение» ничем не апробированно­го местоблюстителя упраздненного патриаршества».[88] Ситуация была скандаль­ная и дискредитировала Вселенскую Патриархию.

Действиями Фанара был тогда возмущен даже управлявший русскими западноевропейскими приходами митрополит Евлогий (Георгиевский). Осенью 1925 г. он спрашивал в письме Патриаршего Местоблюстителя митрополита Петра (Полянского): «Будете ли Вы писать Константинопольскому патриарху об его незаконном вмешательстве в дела Русской Церкви? Ведь, не только его Московский представитель, архим. Василий перешел явно на сторону обновленцев, но и сам патриарх пишет приветственные грамоты лжесобору в лице их митрополита Вениамина и «автокефальному митрополиту» украинскому Пимену».[89]

Конечно, письменное общение Константинопольских Патриархов с обновленцами нисколько не придавало раскольникам каноничности. Это хорошо выразил митрополит Сергий (Страгородский), который в ответ на письмо одного обновленческого архиерея 22 сентября 1925 г. (по другим данным, 1926 г.) писал: «Указание на то, что некоторые Патриархи, напри­мер, Константинопольский и, в последнее время, Иерусалимский, обменялись с Синодом посланиями, нас мало убеждает. Мы знаем, что в единстве Церкви находятся лишь те, кто находится в общении со своим законным епископом и патриархом; что отлученный своим патриархом не может быть принят в обще­ние другими (Премудр., 1 прав.);… Да и сам во­шедший в общение с отлученным подлежит отлучению (Апост. 10, 12). Значит, если Патриархи Константинопольский и Иерусалимский вошли в общение с обновленцами, тем хуже для Патриархов. Пред законом Божиим все равны: и патриархи, и миряне. Когда Константинопольский Патриарх в XV веке отпал в унию с Римом, Русская Церковь за ним не пошла и живущие в России католические ксендзы от того не сделались православными. Так и общение Кон­стантинопольского Патриарха с обновленцами может только Патриарха сделать обновленцем, а не обновленцев православными».[90]

Были среди православных архиереев и те, кто не верил в подлинность прообновленческих грамот Константинопольской Патриархии, считая, что их автор — архимандрит Василий (Димопуло). Так, например, епископ Мариупольский Антоний (Панкеев), писал: «Грамоты патриарха Василия III московского происхождения, сочиняются Димопуло, он же Дурепопуло и Лестипопуло, по принципу: «вера без денег… мертва»».[91] Действительно, проверить насколько точно архимандрит Василий выражал позицию Патриархии сложно. Однако вплоть до смерти в 1934 г. о. Василий состоял на своей должности, и документально неизвестно, чтобы кто-нибудь из Константинопольских Патриархов выразил ему порицание за «самодеятельность» по от­ношению к обновленцам. Таким образом, если архимандрит что-то и «сочинил», то в пределах дозволенного.

При этом Константинопольская Патриархия пыталась поддерживать отношения и с каноничной Русской Православной Церковью (отчасти из-за того, что фанариоты искали покровительства у Англиканской Церкви, а в Великобритании негативно относились к обновленцам). Задумывая проведение в 1926 г. Вселенского Собора, Патриарх Василий III пригласил на него не только обновленцев, но и Патриаршего Местоблюстителя митрополита Петра.[92] Впрочем, каких-либо данных о том, что Владыка Петр получил это приглашение и как-то ответил на него, нет.

В октябре 1925 г. (уже после проведения обновленческого Собора) благочинный г. Уральска протоиерей Геннадий Белугин обратился к Патриаршему Место­блюстителю с письмом, в котором спрашивал: «Соблаговолите, Ваше Высокопреосвященство, в копии при­слать документ о признании Вас Востоком законным Патриаршим Местоблю­стителем, если возможно, а также копию с документа архимандрита Василия Димопуло, который Вы мне читали, где он пишет, что Патриарх Василий III Константинопольский желает, чтобы в Российской Православной Церкви на­ступил скорее желанный мир церковный и прекратился раскол. Этот документ покажет верующим, что он одинаково имеет сношения как с обновленческим синодом, так и с Патриаршим Местоблюстителем… Не откажите, Ваше Вы­сокопреосвященство, в этой просьбе, что-либо сообщите». Резолюция митро­полита Петра на это письмо закономерно гласила: «Ходатайство оставить без по­следствий. Ответ не писать».[93] Никакого смысла в поисках признания у Константинопольского Патриарха не было.

Поддержка обновленческого раскола Восточными Патриархами представляла опасность и для всего Православия. Как уже говорилось, на день Пятидесятницы 1925 г. был намечен созыв в Иерусалиме VIII Вселенского Собора, который, правда, не состоялся из-за отказа участвовать в нем Сербской, Румынской и Антиохийской Церквей, однако Фанар от этих планов не отказался. И в тех условиях в случае своего проведения Вселен­ский Собор, по справедливому замечанию протоиерея Владислава Цыпина, — «мог бы превратиться в лжесобор, подчинившись воле русских обновленцев и обновленчески настроенных епископов Востока».[94]

Между тем, в начале 1926 г. Константинопольский Патриарх Василий III, «признавая неполезность дальнейшего откладывания времени Вселенского Собора», пригласил представителей всех Поместных Православных Церквей «собраться на Вселен­ский Собор… в день Пятидесятницы 1926 года». Местом его проведения была избрана Святая Гора Афон, и в печати даже появилась программа будуще­го Собора.[95] Исходя из этой программы, очевидно, какие губительные для Православия решения могли быть приняты на этом Соборе.

При этом обновленцы открыто выражали свою готовность участвовать в предстоящей акции. В «Красной газете» 1 марта 1926 г. было опубликовано сообщение «митрополита» Александра Введенского: «Мы на днях получили от Константинополь­ского Патриарха следующее сообщение, что работа вселенского собора откроется в Троицын день (11 июня) в г. Карее… На собор соберется около 1000 делегатов от десяти автокефальных церквей. На соборе будут присутствовать также папские делегаты. Ожидается архиепископ Кентерберийский и уполномоченный Лиги наций. Председательствовать на Соборе будет патриарх Константинопольский Василий III. Считаю чрез­вычайно важным, что организаторы собора обратились исключительно к нам и к синоду, вовсе минуя тихоновцев и другие контрреволюционные группировки русского духовенства. Одновременно с приглашением было высказано, чтобы Синод в возможно скором времени известил Константинопольского патриарха о том, чего ждет русская православная церковь от созыва вселенского собора». На этот вопрос Введенский дал радикальный ответ: «Русская православная церковь ждет от предстоящего собора: 1. отказа от политики и политических интриг, 2. прекращения поддержки мирового капитализма, и 3. признания необходимости обновления социального строя в миро­вом масштабе, руководствуясь примером Советской России».[96]

Во время подготовительной работы к созыву планируемого Собора, 30 марта 1926 г., митрополит Антоний (Храповицкий) написал послание ко всем главам Православных Церквей с протестом против приглашения на него обновленческих «епископов», подчеркнув, что этот Собор, планирующий обсуж­дать соблазнительные нововведения, кроме новых расколов, ни к чему не приведет. Кроме того, в послании обращалось внимание на то, что закон­ный глава Русской Церкви митрополит Петр (Полянский) арестован, как арестовано немало иерархов, отказывающихся признать обновлен­цев. Владыка Антоний указывал, что обновленцы не будут вырази­телями голоса Русской Церкви, представители которой претерпевают гонения и никогда не будут выпущены большевиками из России.[97] В ответном письме Патриарх Василий III сообщил, что приглашены все части Русской Церкви, включая Патриаршего Местоблюстителя митрополита Петра (Полянского), и на Соборе будет разрешен вопрос: «Кто прав в церковной распре?»[98]

В июне 1926 г. планировалось созвать Архиерейский Собор Зарубежной Русской Церкви, но еще до его созыва Владыка Антоний считал, что необходимо уяснить свое отношение к Константинопольскому Патриарху в связи с признанием им обновленческого Священного Синода и обновленческой Украинской Православной Церкви. Вопросы нововведений также представлялись митрополиту важными, так как «ежегод­но возбуждаемые в разных православных церквах вопросы эти вводят в крайнее смущение верующих». Наконец, постоянные попытки Фанара созвать Вселенский Собор, по мнению Владыки Антония, требовали скорейшего ответа.[99]

Высказался по этому поводу и начальник Русской Духовной Миссии в Китае архиепископ Иннокентий (Фигуровский). Архипастырь полагал, что поднятые при активном участии Конс­тантинопольской Патриархии вопросы о женатом епископате, второбрачии духовенства и времени празднования Пасхи вообще не должны обсуждаться, так как все эти вопросы давно решены и ответы на них есть в канонах. На Соборах же нужно не обсуждать надуманные вопросы, а судить нарушителей ка­нонов. Что касается запланированного «Вселенского Собора», то он, по мнению архиепископа, будет лишь «Всегреческим». «Опасаться постановлений, несогласных с божествен­ными канонами, нет оснований, — писал Владыка Иннокентий. — Если это будет православный собор, то естественно он не будет изменять или вводить новые каноны, а если же этот собор будет неправославным и нарушать даже и каноны, то его постановления никакой обязательности ни для кого не будут иметь».[100]

Архиепископ Литовский Елевферий (Богоявленский) высказался против политики Вселенского престола и нововведений, ибо «женатый епископат и второбрачие духовенства — уступка плоти», а попытки введения нового стиля скрывают под собой лишь гордость епископата, презирающего народ церковный, который стоит за старый стиль. Владыка также считал, что созываемый Вселенский Собор не будет законным без Русской Церкви. Против нововве­дений и попыток вмешательства Константинопольской Патриархии в дела страждущей Русской Церкви высказался и архиепископ Харбинский Мефодий (Герасимов), призвавший Архиерейский Синод протестовать против этих попыток. Новый Вселенский Собор был для Владыки Мефодия также невозможен, поскольку семь Вселенских Соборов уже высказали все, что нужно для спасения: «Дерзновенно созываемый Константинопольским Патриархом, так называемый Вселен­ский Собор, не Вселенский Собор, а лже-вселенский; он собирается не для утверждения истины, а для узаконения лжи, проповедуемой нечести­вым сборищем Живой Церкви».[101]

Служивший в Болгарии архиепископ Серафим (Лукьянов) возмущался поддержкой со стороны Фанара большевиков и живоцерковников. Он считал, что новшества вправе ввести только Вселенский Собор, состоя­щий из законных представителей, а не Константинопольская Патриар­хия. Из-за того, что запланированный на Афоне «Вселенский Со­бор» будет греческим, архиепископ Серафим не признавал его закон­ность. Свое мнение относительно нововведений изложил в письме и епископ Сан-Францисский  Аполлинарий (Кошевой), заявивший, что вопросы о женатом епископате и второбрачии духовенства — «нечестивые». С другой стороны, Владыка Аполлинарий признавал важность вопросов о но­вом стиле и новой Пасхалии, а потому эти вопросы, по мнению архипас­тыря, действительно нужно было безотлагательно решать. Отрицательно высказался против действий Вселенской Патриархии и пребывавший в Китае епископ Мелетий (Заборовский). Он также считал, что без законных представителей Русской Церкви ни­какой Собор не может считаться Вселенским.[102]

Открывшийся 25 июня 1926 г. в Сремских Карловцах Архиерейский Собор выступил против возмож­ности созыва Вселенского Собора без представителей Русской Православ­ной Церкви. Было подтверждено решение Архиерейского Собора от 20 ок­тября 1924 г. Зарубежной Русской Церкви, где говорилось: «По вопросу о созыве Вселенского Собора и участия в нем представителей Российской Православной Церкви ждать указаний Свят. Патриарха Тихона, но если таковых не последует, а представители русского зарубежного епископата будут приглашены на Вселенский Собор, то принять в нем участие лишь в качестве представителей Русской Заграничной Церкви. Если же по изложенному вопросу пот­ребуется отзыв Архиерейского Собора по существу, то последний считает созыв Вселенского Собора в настоящее время неблаговременным, ввиду происходящего в советской России гонения на Церковь и неподготовлен­ности Церквей к созыву Вселенского Собора».[103] Хотя Московского Патриарха уже не было, зарубежные иерархи вновь, как и в 1924 г., отказались заявить о себе как о представителях всей Русской Церкви.

Архиерейский Собор также рассмотрел вопрос о возможном пригла­шении на созываемое Константинопольским Патриархом Предсоборное совещание и разрешил «принять участие представителям Русской Заграничной Церкви по назначению Архиерейского Синода, если тако­вые будут приглашены, в том лишь случае, если на совещание не будут допущены обновленцы и живоцерковцы».[104]

По вопросу о нововведениях, в том числе о переходе на новый календарь Архиерейский Собор высказал­ся довольно жестко. «Определением Архиерейского Собора от 7/20 октяб­ря 1924 г., — говорится в протоколе, — постановлено: 1. Так как Российс­кою Православною Церковью и ее Святейшим Патриархом новый стиль не принят.., а также ввиду того, что Восточ­ными Патриархами в 1583 и 1756 гг. на новый стиль наложены клятвы, изменения в существующее церковное времясчисление не вносить. 2. От имени Архиерейского Собора просить Вселенского Патриарха и другие Автокефальные Церкви, где принят новый стиль, например Элладскую, не препятствовать русским православным церквам в пределах их юрисдикции совершать богослужения по ст. стилю». Осознавая, что такое разрешение от глав новостильных Церквей получить удастся далеко не всегда, Архиерейский Собор, чтобы не оставлять православную паству без богослужения, определил: «В крайних же случаях, при запрещении церковными властями Помест­ной Церкви русским служить по ст. стилю, разрешение сего вопро­са предоставить рассмотрению русского епархиального архиерея».[105] Архиерейский Собор также «признал недопустимым отступление в вопросе о времени празднования Святой Пасхи от священных канонов и принятой практики Вселенской Церкви».[106] Отметив неканоничные деяния Константинопольской Патриархии, русские зарубежные иерархи были вынуждены отметить, что окончательное суждение по этому поводу вынесет будущий Священный Собор Всероссийской Церкви.[107]

8 октября 1926 г. Архиерейский Синод принял к сведению резолюцию Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия от 23 августа: «Позиция Патриарха Василия для меня не ясна, точно также, как и отношение к нему остальных Патриархов. Мы знаем о нм больше от наших обновленцев, которые заинтересованы тем, чтобы приготовить Константинопольского Патриарха своим союзником. Но ведь многое в церковных отношениях объясняется просто дипломатией и вежливостью. Вот если бы Патриарх вошел в молитвенное общение с обновленцами, тогда было бы ясно, что он с ними. Теперь пока ясности нет. А пока нет ясности, нельзя считать его раскольником, и за это прекращать возношение его имени при богослужениях».[108]

12 октября 1926 г. митрополит Антоний (Храповицкий) писал на Афон иеросхимонаху Феодосию: «О готовности нашей пойти на К[онстантинопольский] собор не скорбите. Конечно, никакого собора и не будет, но если и будет, и если мы поедем, как попал св. Флавиан на соб[ор] разбойничий, то, конечно, веру сохраним, а отступников предадим анафеме. Но, пока они не сказали последнего слова, пока вся Церковь на вселенском соборе не повторила проклятий патриарха Иеремии, то надо держаться общения, дабы самим нам не лишиться спасения, и, оцеживая комара, не проглотить верблюда».[109]

VIII Вселенский Собор действительно не состоялся. Еще 5 мая 1926 г. Патриарх Василий III известил обновленческий Синод о том, что намеченный на Троицу 1926 г. на Святой Горе Афон Собор откладывается ввиду необходимости провести сначала Всеправославное Предсоборное совещание.[110] При этом бывший Константинопольский Патриарх Мелетий в письме митрополиту Антонию (Храповицкому) от 27 июля 1927 г. писал: «Областные епископы да не простирают своея власти на церкви за пределами своея области и да не смешивают церквей… На основании этого правила, вы, как епископ Русской церкви, не имеете права вмешиваться в епископскую юрисдикцию вне границ ваших церквей», умалчивая, что упомянутое второе правило Второго Вселенского Собора запрещает вторгаться в чужие области епископам всех Церквей, не исключая Константинопольской.[111]

Обновленческие симпатии Константинопольского Патриарха проявлялись и позднее. 7 декабря 1927 г. Патриарх Василий III написал Заместителю Патриаршего Местоблюстителя митрополиту Сергию (Страгородскому) в ответ на послание от 20 сентября о получении легализации Московского Патриархата: «Известие, что и Ваши дела получили благополучное разрешение, что касается отношений к гражданской власти, чем обеспечивается беспрепятственное действование в отношении Св. Церкви и церковных нужд, доставило нам большое удовольствие. Надеемся, что это правильное направление будет способствовать пользе Святой Российской Церкви, — целой и единой Русской Церкви, но никак не одной из Ее частей, на которые Она теперь находится разделенной. Как и обычно случается в исключительные моменты,  ответственность за прошлое тяготеет одинаково на многих, и никто не может сбросить ответственности с одного на других… Поэтому и мы надеемся, что выраженное намерение к соединению Поместного Собора для разрешения больных вопросов церковных и для уврачевания духовных недугов осуществится не иначе, как на твердой почве участия всех иерархов, чтобы дальнейшие судьбы единой всех Матери Святой Российской Церкви были устроены совместно и твердо в братском совместном решении всех. Никто пусть не возражает против такого устроения совместного совершения и единодушного решения, как будто бы невозможного и неосуществимого». Патриарх Василий повторял выдвинутый обновленцами в 1925 г. лозунг «примирительного Собора» и не скрывал этого: «От другой из частей, а именно от Священного Синода, нам представлены достаточные доказательства охотного, как нам известно, расположения к общему совместному обсуждению на Соборе относительно восстановления и правильной организации церковных дел. Так как благодатию Божиею теперь проникает всех в обеих ориентациях единый дух.., и более не существует внешнего препятствия после легализации со стороны государственной власти и Вашего положения, что мы поистине не видим, какое еще может создаться непреодолимое препятствие к общему рассмотрению и решению на общем Соборе».[112]

В тот же день Патриарх отправил письмо главе обновленческого Синода митрополиту Вениамину (Муратовскому) с сообщением о получении им послания митрополита Сергия об узаконении возглавляемой им части Церкви и с выражением надежды на примирение враждующих и созыв общего Собора.[113] Таким образом, Патриарх Василий фактически требовал от митрополита Сергия объединиться с обновленцами. Московский Патриархат был для Фанара лишь одной из двух равноправных частей Русской Церкви. Поскольку митрополит Сергий встал по отношению к советской власти примерно в те же отношения, что и обновленцы, и получил от нее почти такие же права, он, с точки зрения Вселенского Патриарха, уравнивался с ними и в церковном отношении. Отвечать на это письмо Заместитель Патриаршего Местоблюстителя не стал.

Патриарх Василий и в дальнейшем пытался сохранять своеобразный паритет в отношениях с Московским Патриархатом и обновленцами. Однако митрополит Сергий по-прежнему отвергал такой «примирительный» подход Фанара в русских делах. В опубликованной в 1933 г. книге митрополита Литовского Елевферия (Богоявленского) «Неделя в Патриархии» приводится такой факт: «Приснопамятный, недавно умерший, Константинопольский Патриарх Василий, приветствуя митрополита Сергия с праздником св. Пасхи, прислал такое же приветствие и живоцерковному митрополиту Вениамину, именуя его Московским. Представитель Константинопольской Патриархии явился к митрополиту Сергию с вопросом – не будет ли ответа и предложил свои услуги к переводу его. Митрополит Сергий ответил: Его Святейшеству известно, что титул «Московского» принадлежит только Всероссийскому Патриарху и Патриархия не знает никакого Московского митрополита. А если Его Святейшество наравне с каноническим Заместителем признает еще какого-то «Московского» митрополита, то какой же может быть от меня ответ?»[114]

Еще в феврале 1929 г. представлявший Константинопольский Патриархат в СССР архимандрит Василий (Димопуло) совершал торжественные богослужения в обновленческих храмах Ленинграда, призывая верующих объединяться вокруг обновленческого Священного Синода в связи с подготовкой к Вселенскому Собору.[115]

В конце 1920-х гг. Константинопольский Патриарх поддержал митрополита Евлогия (Георгиевского) в его конфликте с Русским Архиерейским Синодом в Сремских Карловцах, который 26 января 1927 г. постановил предать Владыку Евлогия суду епископов, предварительно запретив ему священнослужение (8 сентября состоялось постановление суда, по которому временное запрещение митрополита было превращено в постоянное). Когда Западно-Европейский митрополит обратился к Восточным Патриархом с просьбой дать оценку спору, то уже вскоре получил полную поддержку с их стороны.

Патриарх Василий III свое отношение к русскому зарубежному разделению первоначально высказал в беседе с архиепископом Алек­сандром (Немоловским), который передал эту информацию мит­рополиту Евлогию. По мнению Первосвятителя, правда была «на стороне митрополита Евлогия, как назначенного Патриархом Тихоном». Относительно наложенного Архиерейским Синодом запрещения Пат­риарх Василий сказал: «Это запрещение ничего не значит, ибо исходит от власти не компетентной. Патриарх своим указом упразднил прежнее церковное управление. Вселенская Патриархия никогда не признавала Карловацкого Синода. Если мы отвечали Митрополиту Антонию на его письма, то лишь как русскому архиерею, а отнюдь не как председателю Синода… Если бы я, Вселенский Патриарх, будучи в Париже, заметил в вашей церкви какую-нибудь неправильность… я бы сделал только заме­чание, а не запретил бы. Запрещение незаконное, оно никакой силы не имеет; на него не следует обращать внимания. Митрополита Евлогия мы признаем и благословляем. Если будет Вселенский Собор, то те, которые по разным причинам, а наипаче по честолюбию, в нынешние ужасные времена сеют смуту в Церкви, не заслужат похвалы от Собора».[116]

18 июня 1927 г. Патриарх Василий III напра­вил митрополиту Евлогию личное послание, в котором, называя его братом и сослужителем, высказывался против претензий Зарубежного Русского Синода: «Мы отнюдь не затрудняемся решительно объявить, что как всякая другая деятельность, так и вынесен­ное против Вас запрещение со стороны так называемого Архиерейского Синода заграницей, являются деяниями канонически беззаконными и никакой, посему, церковной силы не имеющими, ибо и самое существо этого самозваного собрания в качестве органа управления каноничес­ки несообразно, и о необходимости роспуска его и прекращении суетли­вой и вредной деятельности его, не раз уже были даны от законной власти указания и распоряжения».[117]

Свое мнение относительно упомянутой смуты высказал и когда-то изгнанный из Константинополя Патриарх Мелетий (Метаксакис), возглавивший в то время Александрийскую Церковь. В своем письме митрополиту Евлогию от 16 апреля 1927 г. он писал: «Мы уже определили наше убеждение и составили мнение о противоканоническом решении пребывающего в Карловцах самозванного «синода» рус­ских архиереев и не имеем никакого сомнения в вредных последствиях от сего незаконного собрания. И вот доказательство нашего предвидения на личности Вашего возлюбленного Преосвященства. Мы весьма скорбим об этой новой ране многострадальной Российской Церкви и молимся, да Господь, разное во едино собравый и упразднивый средостение разделе­ния, создал бы мост и воссоединил братьев во Христе к умирению Церкви и радости христоименитого народа».[118] При этом в другом своем письме – митрополиту Антонию (Храповицкому) от 5 июля 1927 г. Патриарх Мелетий, в соответствии со своими прежними заявлениями, также писал, что «патриарх Тихон, предоставляя митрополиту Евлогию власть над русскими церквами в Западной Европе, нарушил 28-е правило Вселенского Собора», и Владыка Евлогий был «антиканонически поставлен в Париж, где есть другие законно поставленные православные архиереи».[119]

Впрочем, архиереи Русской Православной Церкви за границей хорошо понимали, что поддержка Фанаром того или иного церковного течения далеко не всегда означает стремление Вселенского престола к канонической правде. «Всем хорошо известно, — писал митрополит Антоний (Храповицкий) Владыке Евлогию летом 1927 г.,  как глубоко и искренно чту я Свят. Престолы Восточ­ных Патриархов. Но сейчас не без опаски взираю на лиц, занимающих Вселенский и Александрийский Престолы. Они поддерживают обнов­ленцев, они проявили враждебное отношение к Православной Российс­кой Церкви и ее Первоиерарху Святейшему Тихону. Вселенский Патриарх вошел с обновленцами в общение. Он авторизовал деяния Московского лжесобора 1923 года, постановлениями которого обновленцы объявили Свят. Патриарха Тихона лишенным сана. В церковном Амери­канском деле имеется заключение Вселенского Престола о признании ка­ноничности Московского лжесобора и обновленческого Синода. А ныне Вселенский и Александрийский Патриархи приняли приглашение на но­вый обновленческий Собор, имеющий быть в октябре месяце в Москве… Подумайте, Владыко, к кому Вы обратились и на чей авторитет ссы­лаетесь и в то время, когда в России епископы перестали даже поминать их. А, обращаясь к авторитету этих Патриархов, Вы обязываете себя всту­пить в общение с обновленцами».[120]

Архиепископ Серафим (Лукьянов) весной 1927 г. писал в том же духе: «Константинопольский Патриарх и Синод – друзья живоцерковников и большевиков и враги Русской Церкви, за свои великие беззакония подлежащие суду всей Православной Церкви. Обращаться за помощью в Константинополь – великий позор для нашей Церкви».[121]

Архиерейский Собор Русской Православной Церкви за границей отреагировал на позицию Константинопольского Патриархата окружным посланием от 6 сентября 1927 г., в котором во многом справедливо отмечал: «С глубоким прискорбием мы должны заявить, что наша Русская Церковь во дни страданий под игом большевицкого владычества терпит от Константинопольской Патриархии гонения и утеснения не менее, чем от «Живой Церкви», от обновленцев и других раскольников… В явное нарушение Священных Канонов, без всякого сношения с Всероссийскою Церковною Властью, и даже вопреки протестам наших иерархов, Константинопольская Патриархия отторгает от нашей Церкви многие области – Польскую, Финляндскую, Эстонскую; покушается отторгнуть и другие ее части – русские епархии в Америке и Западной Европе; дает свое благословение на отделение от нашей Церкви на автокефальное положение Польской, Украинской и Грузинской Церквам. Но еще гораздо ужаснее вот что: когда в недрах нашей Церкви появляются раскольничьи общины – «Живая Церковь», обновленцы и другие – тогда Константинопольская Патриархия входит в сношение с этими приспешниками безбожной советской власти, признает раскольничий собор 1923 года, осудивший Святейшего Патриарха Тихона на лишение сана и монашества, соглашается послать своего представителя в Москву для вмешательства в дела нашей Церкви и даже предлагает нашему Патриарху оставить свой престол и упразднить самое патриаршество… Во многих Православных Церквах под усиленным влиянием Константинопольской Патриархии стал вводиться насильственными мерами новый календарь, везде вызывая страшные смуты и разделения среди верующих. Не ограничиваясь этим Константинопольская Патриархия решилась даже, вопреки Священным Канонам и практике своей Церкви, на всеобщее и принудительное введение в Финляндии новой пасхалии… В октябре или ноябре текущего года в Москве состоится раскольничий собор обновленцев. Константинопольский Патриарх Василий и Александрийский Мелетий выразили свое согласие принять участие в этом безблагодатном сборище.[122] Таким образом, Константинопольская Патриархия является пособницей «Живой Церкви» и обновленцев в России, нарушительницей Священных Канонов о Пасхе, виновницей смут и расколов во всех Православных Церквах».[123]

В конце 1920-х гг. Константинопольская Патриархия приняла участие еще в одном внутреннем конфликте в Зарубежной Русской Церкви. В январе 1927 г. управлявший Северо-Американской епархией митрополит Платон (Рождественский) вышел из подчинения Архиерейского Синода, который 31 марта того же года постановил освободить митрополита от управления епархией и запретить в священнослужении в ее пределах. 8 сентября 1927 г. Архиерейский Собор Русской Православной Церкви за границей окончательно запретил Владыку Платона в священнослужении, однако тот не подчинился. Еще 2 февраля 1927 г. он поручил архиепископу Евфимию (Офейшу) учредить «Святую Восточную Православную Кафолическую и Апостольскую Церковь в Северной Америке». Вскоре был создан Синод под председатель­ством архиепископа Евфимия, включавший в себя русских иерархов в Америке, при этом Владыка Евфимий находился в подчинении у митрополита Платона, который считал себя главой Все­американской Церкви. 19 декабря 1927 г. от имени «Святейшего Синода Американской Православной Кафолической Церкви» всем Поместным Церквам было разослано уведомление об образовании новой независимой структуры.[124]

Взяв на себя права главы Поместной Церкви, митропо­лит Платон, вступил в конфликт с Константинопольской Патриархией. Учредив в 1922 г. архиепископию Северной и Южной Америки, Фанар сам претендовал на руководство всеми православными приходами в США и не хотел уступать это право мит­рополиту Платону. 15 мая 1928 г. архиепископ Александр (Немоловский) направил в Кон­стантинополь доклад об образовании в Северной Америке новой церковной структуры, и 1 декабря 1928 г. Патриарх Василий III в ответ выпустил послание, опублико­ванное в греческой печати,: «По решению нашего Свят. Синода заявляем, что Конституция (организация) упомянутой Церкви есть всецело антиканонична (незаконна). Следовательно, Мать Св. Церковь отвергает эту новую Русскую Церковь и требует от Вашего Преосвященства абсолютно не входить ни в какие сношения (связи) с нею».[125] Понимая, что автокефалия грозит ему изоляцией со стороны всего православного мира, митрополит Платон решил отказаться от планов создания Всеамерикан­ской Церкви и заявил, что руководит только Русской Церковью в Амери­ке. Подчиненные ему епископы, ранее подписавшие «конституцию» об образовании новой Церкви, в декабре 1928 г. отозвали свои под­писи.[126]

В этот период Константинопольский Патриархат продолжал заниматься экуменической деятельностью. Так в августе 1927 г. его делегат митрополит Фиатирский Герман принял активное участие в первой всемирной экуменической конференции «Вера и церковное устройство» в Лозанне, став председателем православной группы делегатов, в которую входили в числе других митрополит Евлогий (Георгиевский), протоиерей Сергий Булгаков, профессора Н. Глубоковский и Н. Арсеньев. На этой конференции состоялось и несколько частных совещаний (под председательством Софийского митрополита Стефана), на которых обсуждалось положение страждущей Русской Церкви: гонения на нее и возможность посильной помощи со стороны братских христианских Церквей.[127]

В 1928 г. Василий III окончательно оформил претензии Константинопольского Патриархата на свою юрисдикцию над всеми православными общинами и епархиями вне территории Поместных Церквей. Однако эти претензии были признаны только Александрийской Церковью, получившей взамен от Фанара признание ее прав на все православные общины в Африке, и, де-факто, Элладской Церковью, которая, назначая своих клириков  на заграничные приходы, стала временно передавать их в юрисдикцию Константинопольского Патриархата.[128]

Владыка Василий III скончался 29 сентября 1929 г., и 7 октября того же года члены Константинопольского Синода выбрали новым Патриархом митрополита Деркосского Фотия (в миру Димитриоса Маниатиса). Первоначально Фотий II занимал довольно осторожную позицию в отношении церковных нововведений. Так в своих письмах от 8 февраля и 15 марта 1930 г. митрополит Антоний (Храповицкий) писал афонскому иеросхимонаху Феодосию (Харитонову): «Патр. Фотий желает, чтоб его считали консерватором. Мне писали о нем, что он лучший из современных иерархов в Царьграде: он ответил на мое приветствие только недавно, ибо первое мое письмо потерялось, не дойдя до него. О чем меня уведомил о. А[рхимандрит] Кирик; тогда я повторил, и он ответил в[есьма] любезно и по церковному… Ваш Патриарх как будто подается вправо под влиянием событий, и Вам можно значительно успокоиться. Если Русь освободится от большевиков, то и разговор о новом стиле окончится».[129]

Однако в дальнейшем Патриарх Фотий II, как и его предшественники, поддержал обновленческий раскол в Русской Церкви, состоял в полном евхаристическом общении с обновленцами и подчеркнуто дистанцировался от Московской Патриархии, хотя на явный разрыв с ней не шел. В 1931 г. он послал обновленческому Синоду приветственную Рождественскую грамоту с выражением скорби об отсутствии «умиротворения» в Русской Церкви.[130] По справедливому замечанию священника Александра Мазырина, позиция Константинопольской Патриархии в отношении обновленческого раскола определялась в 1920-е – 1930-е гг. не столько церковно-каноническими принципами, сколько политическими факторами: в основном, Вселенские Патриархи склонялись на сторону тех, у кого были лучшими отношения с советской властью.[131]

Как уже говорилось, с начала 1920-х гг. Константинопольская Патриархия настойчиво проводила идею об обязательном подчинении ей всей православной диаспоры, что особенно негативно сказалось на положении заграничных приходов Русской Православной Церкви. В письме от 30 мая 1931 г. Патриарх Фотий II писал Сербскому Патриарху Варнаве о существовании в Константинопольской Патриархии  общего взгляда «по вопросу о каноническом положении православных церковных общин и колоний, находящихся в диаспоре и вне границ православных автокефальных церквей, что все церковные общины, какой бы то ни было народности, должны в церковном отношении быть подчинены нашему Святейшему престолу».[132]

5 февраля 1931 г. к Патриарху Фотию II в Стамбул приехал митрополит Евлогий (Георгиевский) в сопровождении секретаря Епархиального управления Западно-Европейской епархии Русской Церкви Т.А. Аметистова. После участия в Лондоне вместе с архиепископом Кентерберийским в молении о страждущей Русской Церкви и гонимых в СССР верующих Владыка Евлогий был указом Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митр. Сергия № 1518 от 10 июня 1930 г. уволен от управления приходами Русской Церковью в Западной Европе и оказался в очень затруднительном положении. Поэтому он без отпускной грамоты обратился к Вселенскому Патриарху с просьбой принять в свою юрисдикцию его епархию. На втором заседании по этому вопросу Константинопольский Синод принял резолюцию: западноевропейские русские приходы принимались в юрисдикцию Вселенского Патриарха с сохранением своей внутренней самостоятельности, как особая русская православная церковная организация, а митрополит Евлогий назначался экзархом Патриарха, наряду с существовавшим в Лондоне экзархом греческих приходов в Европе митрополитом Германом. 17 февраля 1931 г. Патриарх Фотий подписал и передал Владыке Евлогию соответствующий Томос, в котором отмечался временный характер Российской православной экзархии Вселенского Патриархата в Европе.[133]

Митрополит Евлогий объяснял свое решение следующим образом: «Каждая церковь и каждый епис­коп имеют право апеллировать ко Вселенскому Патриарху в тех случаях, когда они не находят справедливости у своей церковной власти». Но, видимо, понимая, что канонических оснований для перехода под омофор Вселенского Патриарха не было, Владыка Евлогий в воспоминаниях отмечал, что этот новый порядок управления русскими церквами и подчи­нение Константинопольскому престолу носит временный харак­тер, и после восстановления общепризнанной церковной власти и нормальной церковной жизни в России русские приходы в Ев­ропе вернутся в лоно Матери-Церкви. Таким образом, как со сто­роны митрополита Евлогия, так и со стороны Патриарха Фотия II было заявлено, что уход Западно-Европейской епархии из юрисдикции Русской Право­славной Церкви является временным.[134]

Московская Патриархия была официально оповещена Фанаром о принятии митрополита Евлогия в свою юрисдикцию. Представитель Кон­стантинопольского Патриарха в Москве архимандрит Василий в письме Заместителю Патриаршего Местоблюстителя митрополиту Сергию (Страгородскому) от 18 марта 1931 г. обосновывал решение Вселенского престола сложной ситуацией в Церкви и указывал, что подчинение русских приходов в За­падной Европе Константинопольской Патриархии является выходом в условиях «инославной пропаганды и возобновления антиканонических попыток из Карловиц для подчинения русских православных беженцев своему вредному, как в церковном, так и в политическом, во вред Совет­скому Союзу, влиянию». При этом о. Василий, выражая спорные претензии Фанара на всемирную юрисдикцию, писал, что «на основании кано­нических правил всякая епархия, находящаяся вне пределов той или иной Автокефальной Православной Церкви в Европе, обязана признать юрис­дикцию Вселенского Патриарха». Кроме того, архимандрит, ссылаясь на Патриарха Фотия, гарантировал, что вмешательства в политику со стороны приходов митрополита Евлогия впредь не будет: «Мой Кириарх уверен, что все русские церковные круги в СССР будут вполне удовлетворены, а также этот образ действий будет благоприятно оценен и Государственной Властью в СССР, так как Вселенская Патриархия категорически снова за­претила на будущее время всякое вмешательство церкви в политику, как канонически обязательную основу церковной жизни».[135]

Эти аргументы не убедили митрополита Сергия. Уже вскоре – 30 апреля 1931 г. состоялось постановление Заместителя Патриаршего Местоблюстителя и Временного Священного Синода по делу митрополита Евлогия, который вместе со всеми находившимися с ним в церковном общении священнослужителями был предан суду архиереев, запрещен в священнослужении до соборного суда или до раскаяния и лишен права распоряжения церковным имуществом.[136] Однако прещения Московской Патриархии не были признаны Вселенским Патриархатом.

Поступок Патриарха Фотия II также вызвал протестное послание митрополита Сергия от 6 июня 1931 г., в котором оспаривалась каноничность присоединения русских церквей в Западной Европе к Константинопольскому Патриархату. В своем ответе от 25 июня Фотий II обещал, что русские приходы останутся в нынешнем положении лишь до восстановления единства Русской Церкви и до созыва Собора Православных Церквей, но отказался освободить митрополита Евлогия от своей юрисдикции, фактически полностью оправдывая свой захват части Московского Патриархата: «Со стороны нашей Великой Христовой Церкви было бы неуместно и недопустимо всякое дальнейшее промедление в том, чтобы вступиться в это дело согласно ее долга и права, и в качестве канонического судии в этой области, где угрожала православному народу буря, и в качестве той, которой вверено попечение, общее попечение о нуждах Православных Церквей повсюду…». Новые послания митрополита Сергия от 15 октября 1931 г. и 1933 г., в которых убедительно доказывалось неканоничность притязаний Патриарха Фотия, приводящих к нарушению церковного мира, остались без ответа.[137]

Первоиерарх Русской Православной Церкви за границей митрополит Антоний тоже отреагировал резко негативно. В письмах графу Ю.П. Граббе от 27 февраля и 16 марта 1931 г. он с возмущением писал: «Евлогианская эпопея даже меня удивила обнаружившимся в ней непроходимым невежеством русского общества. Эти болваны совершенно не понимают, что всякое действие  вселенского Патриарха вне своего диоцеза имеет не более силы, чем действия любой кухарки, и что Свят. Фотий имел столько же права признать Евлогиевский Экзархат, как Матрена Сидорова, его кухарка. А газетные идиоты пишут: М[итрополит] Е[влогий] упрочил свое положение, утвердил его… Афонские простаки воображают и доныне, что Патр. Фотий, сделав Евлогия экзархом своим, подчинил тем себе всю Европу, и вот они озабочены, как бы он, т.е. Евлогий, не сделал мне новых неприятностей, пользуясь полномочиями экзарха (?)».[138]

Выразил свой протест и Сербский Патриарх Варнава. 14 февраля 1932 г. он писал митрополиту Литовскому и Виленскому Елевферию (Богоявленскому): «…митроп. Евлогий предпринял неожиданный, противоканонический акт с поездкою его в Царьград, чтобы предать себя и управляемую им Западноевропейскую епархию под юрисдикцию Вселенского Патриарха, и мы, к глубокой нашей скорби, были лишены возможности действия… После такого образа действия митр. Евлогия мы, в качестве главы и представителя Сербской Церкви должны были признать невозможным иметь с ним каноническое общение. Независимо от сего, разделяя каноническую правомерность справедливого протеста Заместителя Местоблюстителя Всероссийского Патриаршего Престола, митр. Сергия, пред Вселенской Патриархией по поводу принятия ею под свою юрисдикцию митр. Евлогия, мы, со своей стороны, через епископов Иринея Бачского и епископа Емилиана Тимочского, наших делегатов, сделали представление Вселенскому Патриарху по поводу канонически неправомерных деяний Вселенской Патриархии, выразившихся во вмешательстве вдела автокефальной Российской Церкви…».[139]

Неканоничный образ действия Константинопольского Патриарха побудил Заместителя Патриаршего Местоблюстителя Московского Патриархата 30 сентября 1931 г. отказаться от участия в догматической комиссии в Лондоне по вопросу воссоединения с англиканами, а затем и в Просиноде (Предсоборном совещании) на Афоне. В июне 1931 г. Патриарх Фотий II пригласил через своего представителя в Москве архимандрита Василия (Димопуло) на этот Просинод двух представителей от Русской Церкви (по одному от Московского Патриархата и обновленцев): «Пусть будет послан один отдельный представитель от каждой части, чтобы пред лицом всей целокупности Православных Церквей он предложил все необходимое осведомление и путем общего усилия, содействием всех братских церквей, было достигнуто, с Божией помощью, восстановление мира и единства Святой Русской Церкви и эта Церковь таким способом приняла бы участие в общем Просиноде».[140]

Однако митрополит Сергий отказался посылать своего представителя, о чем 12 апреля 1932 г. известил архимандрита Василия, а 13 апреля и самого Патриарха Фотия: «Нашу Церковь Его Святейшеству угодно рассматривать как неорганизованную церковную массу, не имеющую канонического возглавления. Наши депутаты должны явиться на Просинод не представителями Поместной Русской Церкви, равноправной с другими Поместными Церквами, а представителями каждый каких-то «церковных кругов» (как принято теперь выражаться), то есть, повторяю, неорганизованной массы, не имеющей своего лица и, следовательно, канонических прав, в том числе и решающего голоса на Соборе Поместных Церквей. В лучшем случае наши депутаты могут оказаться в положении каких-то просителей, а в худшем – даже ответчиков или обвиняемых. Ни то, ни другое не представляется для нас приемлемым, ни допустимым. Не имея к тому же решающего голоса, а с этим и возможности законно влиять на постановления Просинода, наша депутация своим присутствием на Просиноде может создать впечатление, будто постановления Просинода приняты при участии нашей Русской Церкви».[141]

После этого отказа и Сербская Православная Церковь, протестовавшая против принятия митрополита Евлогия в Константинопольскую юрисдикцию, попросила, чтобы назначенный на 12 июня 1932 г. Просинод был отложен (подобную просьбу высказали также Иерусалимская и Элладская Церкви), с чем Патриарху Фотию пришлось согласиться.[142] На намеченном на 27 августа 1932 г. Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви за границей планировалось критически рассмотреть постановления Афонского Предсоборного совещания, но это не потребовалось.[143]

Таким образом, в начале 1930-х гг. кризис в отношениях Константинопольского Патриархата и Русской Православной Церкви достиг наиболее острой стадии, казалось еще немного и может произойти их разрыв. Однако в дальнейшем ситуация стабилизировалась. Фанар перестал открыто поддерживать обновленцев и явно вмешиваться во внутренние дела Русской Церкви. При этом существенное улучшение межцерковных отношений наступило только через 10 лет – в годы Второй мировой войны.


[1] Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти. 1917-1943 / Сост. М.Е. Губонин. М., 1994. С. 58-59, 324.
[2] Там же. С. 129-133.
[3] Священник Сергий Говорун. Дорофей (Маммелис), митрополит // Православная энциклопедия. Т. XVI. М., 2007. С. 24-25.
[4] Мосс В. Православная Церковь на перепутье (1917-1999). СПб., 2001. С. 82, 86.
[5] Милякова Л.Б. Вопрос о признании автокефалии Православной Церкви на Украине Константинопольским Патриархатом в период С. Петлюры // XVI ежегодная богословская конференция Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета: материалы. Т. 1. М., 2006. С. 114-115.
[6] Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни. Воспоминания Митрополита Евлогия (Георгиевского), изложенные по его рассказам Т. Манухиной. М., 1994. С. 291-317.
[7] Милякова Л.Б. Указ. соч. С. 116.
[8] Андрусишин Б. Церква в Українськiй державi. 1917-1920. Київ, 1997. С. 58.
[9] Милякова Л.Б. Указ. соч. С. 116.
[10] Хома Л. Апостольський Престил i Україна. 1919-1932. Рим, 1987. С. 67.
[11] Кострюков А.А. Русская Зарубежная Церковь в 1925-1938 гг.: Юрисдикционные конфликты и отношения с московской церковной властью. М., 2011. С. 59.
[12] Там же. С. 60; Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 3696, оп. 1, д. 2, л. 106-106об.
[13] Кострюков А.А. Указ. соч. С. 92; Священник Срболюб Милетич. Мелетий (Метаксакис): митрополит, архиепископ, Папа и Патриарх // URL: http://www.pravoslavie.ru.
[14] Священник Димитрий Успенский. Знамение над Афинами // Старый стиль лучше новых двух. Что такое календарная реформа. М., 2004. С. 134.
[15] Троицки С. Црквена jурисдикциjа над православном диаспором. Сремски Карловци, 1932. С. 5.
[16] Греческая Церковь в Америке // Церковные ведомости. 1923. №19/20. С. 16.
[17] Протоиерей Владислав Цыпин. История Русской Церкви 1917-1997. М., 1997. С. 572.
[18] Священник Срболюб Милетич. Указ. соч.
[19] Троицки С. Указ. соч. С. 5.
[20] См.: Dobkin М. Smyrna 1922: the Destraction of a City. New York, 1971.
[21] Мосс В. Указ. соч. С. 101; Great Britain, Parliamentary Papers, Lausanne Conference on Near Eastern Affairs, 1922-1923, Records of Proceedings and Draft Terms of Peace, Turkey. 1923. № 1. Cmd 1814. P. 336.
[22] Обращение к Президенту Лозаннской конференции // Церковные ведомости. 1923. № 1-2. С. 1-2.
[23] Там же.
[24] Мосс В. Указ. соч. С. 101.
[25] Игумен Харитон Валаамский. К истории введения нового стиля на Валааме. Б/м, 1927. С. 115.
[26] Шевченко Т.И. Валаамский монастырь в общественно-церковной жизни Финляндии (1917-1957). Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. М., 2010. С. 106-107.
[27] Утренняя заря. 1938. № 12. С. 103.
[28] Шевченко Т.И. Указ. соч. С. 108-109.
[29] ГАРФ, ф. 6343, оп. 1, д. 2, л. 21об.
[30] Бурега В.В. Взаимоотношения митрополита Евлогия (Георгиевского) с Константинопольским Патриархатом в первой половине 1920-х годов: к постановке проблемы // Церковно-исторический вестник. 2005-2006. № 12-13. С. 69.
[31] Там же. С. 70-71.
[32] Утренняя заря. 1938 г. № 12. С. 102.
[33] ГАРФ, ф. 6343, оп. 1, д. 4, л. 177-186.
[34] Троицкий С.В. Что такое «Живая церковь»? Белград, 1927. С. 34-36.
[35] Священник Александр Мазырин. Константинопольский Патриархат и обновленческий раскол // URL: http://www.pravoslavie.ru.
[36] Там же.
[37] Там же.
[38] Вестник Священного Синода Православной Российской Церкви. 1927. № 1 (14). С. 2.
[39] Епископ Триадицкий Фотий (Сиромахов). Роковой шаг по пути к отступлению // Православная Русь. 1994. № 1. С. 7-10, 15.
[40] Троицкий С.В. Будем вместе бороться с опасностью // Журнал Московской Патриархии (ЖМП). 1950. № 2. С. 37, 46-47; Јеромонах Сава (Јањић). Екуменизам и време апостасије. Призрен, 1995. С. 11
[41] Междуправославная конференция в Константинополе // Церковные ведомости. 1923. № 11-12. С. 9; Viscuso P. A quest for reform of the Orthodox Church: the 1923 Pan-Orthodox Congress. Berkeley, 2006. P. 185-195.
[42] Архиепископ Никон (Рклицкий). Жизнеописание Блаженнейшего Антония, Митрополита Киевского и Галицкого. Нью-Йорк, 1961. Т. 10. С. 38.
[43] Монах Горазд. Quo vadis, Константинопольская Патриархия? // Православная Русь. Джорданвилл. 1992. № 2. С. 7.
[44] Церковные ведомости. 1923. № 19, 20.
[45] Мосс В. Указ. соч. С. 110.
[46] Якимчук И. Раскол в Элладской Православной Церкви в 20-м веке. Диссертация на соискание ученой степени кандидата богословия. Сергиев Посад. 1999. С. 69-70.
[47] Горчаков К.М. Возбудители раскола. Париж, 1927. С. 29.
[48] Григорий VII, Патриарх Константинопольский // Православная энциклопедия. Т. XII. М., 2006. С. 604-605.
[49] Церковные ведомости. 1924. № 11, 12.
[50] Священник Александр Мазырин. Указ. соч.
[51] Там же.
[52] См.: Троицкий П. Патриарх Григорий VII и большевики. Париж, 1932.
[53] Архиепископ Василий (Кривошеин). Богословские труды. Нижний Новгород, 2011. С. 178.
[54] Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. 1917-1941. Документы и фотоматериалы. М., 1996. С. 192.
[55] Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ф. 89, оп. 4, д. 89, л. 14.
[56] Там же.
[57] Вестник Священного Синода Православной Российской Церкви. 1927. № 1 (14). С. 10.
[58] Известия ЦИК. 1924. 1 июня.
[59] Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России. С. 322-324; Протоиерей Владислав Цыпин. Указ. соч. С. 112-113; Русская Православная Церковь и коммунистическое государство 1917-1941. С. 194.
[60] Следственное дело Патриарха Тихона. М., 2000. С. 377; Русская Православная Церковь в советское время (1917-1991). Материалы и документы по истории отношений между государством и Церковью. Кн. 1. М., 1995. С. 210-211.
[61] Игумен Митрофан (Шкурин). Русская Православная Церковь и советская внешняя политика в 1922-1929 годах: (По материалам Антирелигиозной комиссии) // Вестник церковной истории. 2006. № 1. С. 166.
[62] Священник Александр Мазырин. Указ. соч.
[63] Там же.
[64] Монах Горазд. Указ. соч. С. 8.
[65] Троицкий С.В. История самочинной карловацкой организации // Церковно-исторический вестник. Москва. 2001. № 8. С. 41.
[66] Архиепископ Никон (Рклицкий). Указ. соч. Т. 6. С. 164-165.
[67] Архиепископ Нафанаил (Львов). Беседы о Священном Писании и о вере и Церкви. Т. 5. Нью-Йорк, 1995. С. 5.
[68] Бурега В.В. Указ. соч. С. 74-75.
[69] Там же. С. 74-75; Иеромонах Савва (Тутунов). Церковно-правовые основания существования «Парижской митрополии» в 1921-1946 годах // Церковно-исторический вестник. 2005-2006. № 12-13. С. 108.
[70] Киш Э. Православная Церковь в Венгрии в XX столетии // Православная Церковь в Восточной Европе. XX век. С. 209, 212; Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. 1917-1941. С. 191-192; Мосс В. Указ. соч. С. 95.
[71] Троицки С. Указ. соч. С. 46.
[72] Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России. С. 304; Указы Священного Синода при Святейшем Патриархе Всероссийском // Церковные ведомости. 1924. № 3-4. С. 1.
[73] См.: Утренняя заря. 1934. № 6-7.
[74] Шевченко Т.И. Указ. соч. С. 117.
[75] Там же. С. 110-111.
[76] Зачисление Архиепископа Серафима за штат // Церковные ведомости. 1924. №3-4. С. 12.
[77] Письма Блаженнейшего Митрополита Антония (Храповицкого). Джорданвилл, 1988. С. 164-165; Митрополит Антоний (Храповицкий). Избранные труды. Письма. Материалы. М., 2007. С. 98.
[78] Монах Горазд. Указ. соч. С. 7-8.
[79] Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России. С. 320.
[80] Там же; Монах Горазд. Указ. соч. С. 320-321.
[81] Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России. С. 359-361.
[82] Священник Александр Мазырин. Указ. соч.
[83] Н.Е.Н. Василий III, Патриарх Константинопольский // Православная энциклопедия. Т. VII. М., 2004. С. 99.
[84] Игумен Митрофан (Шкурин). Указ. соч. С. 166.
[85] Кузнецов А.И. Обновленческий раскол в Русской Церкви // «Обновленческий» раскол / Сост. И. Соловьев. М., 2002. С. 405-407, 409-410, 418, 430.
[86] Вестник Священного Синода Российской Православной Церкви. 1926. № 6 (2). С. 7.
[87] Кифа – Патриарший Местоблюститель священномученик Петр, митрополит Крутицкий (1862-1937) / Отв. ред. протоиерей Владимир Воробьев. М., 2012. С. 385-386.
[88] Божиею Милостию Священный Синод Православной Российской Церкви архипастырям, пас­тырям и всем чадам Церкви Православной // Церковный вестник: Орган Карельского Епархи­ального Управления. 1925. № 6-7. С. 53; Тульские епархиальные ведомости. 1926. № 1. С. 5.
[89] Кифа – Патриарший Местоблюститель священномученик Петр, митрополит Крутицкий (1862-1937). С. 387.
[90] Официальный ответ Заместителя Российского Патриаршего Местоблюстителя Высокопреос­вященного Митрополита Сергия на письмо одного из обновленческих архиереев // Церковные ведомости. 1927. № 9-10. С. 1-2.
[91] Кифа – Патриарший Местоблюститель священномученик Петр, митрополит Крутицкий (1862-1937). С. 387.
[92] Троицкий С.В. Что такое «Живая Церковь»? // «Обновленческий» раскол.  С. 93-94.
[93] Документы Патриаршей канцелярии 1925-1926 годов // Вестник церковной истории. 2006. № 1. С. 62-63.
[94] Протоиерей Владислав Цыпин. Указ. соч. С. 113.
[95] Протоиерей Феодор Титов. О вселенском православном соборе // Утренняя заря. 1926. № 7. С. 102-103; Кострюков А.А. Указ. соч. С. 74.
[96] Протоиерей Феодор Титов. Указ. соч. С. 104.
[97] Церковные ведомости. 1926. № 7-8. С. 2-3; Кострюков А.А. Указ. соч. С. 75-76.
[98] Троицкий С.В. Что такое «Живая Церковь»? С. 93-94.
[99] ГАРФ, ф. 6343, оп. 1, д. 6, л. 180об.
[100] Там же, л. 134.
[101] Там же, л. 163.
[102] Там же, л. 307, 309-310.
[103] Там же, д. 2, л. 70об.
[104] Там же, л. 71.
[105] Там же, л. 70.
[106] Там же, л. 402-403.
[107] Там же, д. 6, л. 394, 396; Кострюков А.А. Указ. соч. С. 120-123.
[108] ГАРФ, ф. 6343, оп. 1, д. 84, л. 2об; Кострюков А.А. Указ. соч. С. 189-190.
[109] Письма Блаженнейшего Митрополита Антония (Храповицкого). С. 195.
[110] Тульские Епархиальные Ведомости. 1926. № 5.
[111] ГАРФ, ф. 6991, оп. 1, д. 748, л. 24-25.
[112] Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России. С. 534-535.
[113] Там же.
[114] Священник Александр Мазырин. Указ. соч.
[115] Вестник Священного Синода Православной Церкви в СССР. 1929. № 5-6. С. 38-39.
[116] Церковный вестник Западно-Европейской епархии. 1927. № 1. С. 3.
[117] Митрополит Евлогий (Георгиевский). Указ. соч. С. 564-565.
[118] Церковный вестник Западно-Европейской епархии. 1927. № 1. С. 3-4.
[119] Троицки С. Указ. соч. С. 12-13; Бурега В.В. Указ. cоч. С. 76.
[120] Архиепископ Никон (Рклицкий). Указ. соч. Т. 7. С. 181-182.
[121] Архиепископ Серафим (Лукьянов). Письмо // Церковные ведомости. 1927. № 5/6. С. 10.
[122] Этот «Собор» планировался, но не состоялся.
[123] Архиепископ Никон (Рклицкий). Указ. соч. Т. 7. С. 204-206.
[124] Кострюков А.А. Указ. соч. С. 181-186, 260.
[125] Там же. С. 260-261.
[126] Там же. С. 261.
[127] Православие и экуменизм. Документы и материалы 1902-1998. С. 76-84.
[128] Н.Е.Н. Василий III, Патриарх Константинопольский. С. 99.
[129] Письма Блаженнейшего Митрополита Антония (Храповицкого). С. 218-219.
[130] Вестник Священного Синода. Москва. 1931. № 1-2.
[131] Священник Александр Мазырин. Указ. соч.
[132] ГАРФ, ф. 6991, оп. 1, д. 748, л. 24.
[133] Митрополит Евлогий (Георгиевский). Указ. соч. С. 570-574.
[134] Российское православное зарубежье: история и источники / Сост. А.В. Попов. М., 2005. С. 260-261.
[135] Кострюков А.А. Указ. соч. С. 230.
[136] ЖМП. 1931. № 6. С. 2-4.
[137] Там же. С. 1-2, 1931. № 7-8. С. 1-2, 1933. № 16-17. С. 3-4; Церковный вестник. Париж. 1931. № 7. С. 3-8; Протоиерей Владислав Цыпин. Указ. соч. С. 570.
[138] Письма Блаженнейшего Митрополита Антония (Храповицкого). С. 238-239.
[139] Кострюков А.А. Указ. соч. С. 519.
[140] Священник Александр Мазырин. Указ. соч.
[141] ЖМП. 1932. № 9-10. С. 1-2, № 11-12. С. 2-3.
[142] Там же; Троицкий С.В. История самочинной карловацкой организации. С. 57.
[143] ГАРФ, ф. 6343, оп. 1, д. 122, л. 1.


Опубликовано 02.10.2013 | Просмотров: 431 | Печать
Система Orphus Ошибка в тексте? Выделите её мышкой! И нажмите: Ctrl + Enter