Тихомиров Б.А. Преподобный Макарий (Глухарев): миссионерский подвиг и перевод Библии

Преподобный Макарий (Глухарев)

В августе 2000 года Юбилейным Архиерейским собором к лику святых был причислен архимандрит Макарий (Глухарев) (1792–1847). Преподобный  знаменит среди церковных деятелей ХІХ века, прежде всего, как выдающийся миссионер, основатель и первый руководитель Алтайской миссии (1830–1843), а также переводчик Священного Писания Ветхого Завета на русский язык. Известный богословов и церковный историк о. Георгий Флоровский характеризовал его как «одного из самых замечательных людей той эпохи»[1]. Память об о. Макарии не осталась обойденной вниманием исследователей. Его жизнеописанию был посвящен ряд монографий, были публикации, анализирующие его деятель­ность и творчество. Среди основных работ можно указать: Птохов П.В. Архимандрит Макарий (Глухарев), основатель Алтайской миссии. М., 1899; Фил-нов [Филимонов] Д.Д. Материалы для биографии основателя Алтайской миссии архимандрита Макария. М., 1888; Харлампович К.В. Архимандрит Макарий Глу­харев. По поводу 75-летия Алтайской миссии. СПб., 1905. Исчерпывающую библиографию трудов, посвященных архим. Макарию, можно найти в предисловии к изданию его писем, подготовленному Харламповичем: «Письма архимандрита Макария Глухарева, основателя Алтайской миссии» (Казань, 1905) — С. 66–69, а также у А. Родосского в «Биографическом словаре студентов первых XXVІІІ-ми курсов С.-Петербургской духовной Академии: 1814–1869 гг.» (СПб., 1907) — С. 255–258. Отдельное внимание переводу библейских книг, исполненному архим. Макарием, в своем труде уделяет А.И. Чистович: «История перевода Библии на русский язык» (СПб., 1873, 1899, репринтное переиздание Российского Библейского общества — М., 1997).

Преподобный Макарий (Глухарев)

Очерк жизненного пути

Михаил Яковлевич Глухарев, будущий знаменитый подвижник христианской миссии, родился 30 октября 1792 года[2] в городе Вязьме Смоленской губернии в семье священника, широко известного в округе своей ревностной проповеднической деятельностью. Начало его образовательного пути было типичным для юношей из духовного сословия: училище и семинария, где Михаил показал себя прилежным и способным учеником. Необходимо упомянуть приключившуюся с ним в годы обучения в училище беду, тяжелую простуду, вызвавшую серьезные осложнения голосовых связок и легких и оставившую отпечаток на всей его жизни. Впоследствии в своей профессиональной деятельности педагога, священника, миссионера о. Макарий постоянно испытывал значительные трудности из-за проблем с голосом и здоровьем. Свой первый педагогический опыт он получил еще до окончания семинарии, когда в связи с событиями Отечественной войны 1812 года прервались занятия в Смоленской семинарии — он подрядился обучать детей местного помещика. Семинарию Михаил окончил в следующем, 1813 году, с отличием и был оставлен в ней преподавателем латинского языка. А в 1814 году за отличные успехи в семинарской учебе и на основании похваль­ного отзыва о преподавательской деятельности его направили в Санкт-Петербургскую духовную академию для продолжения образования. Можно сразу отметить его основательную языковую подготовку, в целом характерную для «дореволюционного» церковного образования. Латынь Михаил хорошо освоил еще в домашних штудиях с отцом, училище, семинария и академия дали знание древнееврейского и древнегреческого, из современных, французского и немецкого языков.

Несомненно, одним из главных событий его студенческих лет, во многом определившим его будущее, было зна­комство и сближение, вплоть до дружеских, доверительных отношений, с ректором Академии архим. Филаретом (Дроздовым), будущим знаменитым Московским свя­тителем. Это были отношения не администратора и подчиненного, но, прежде всего, пастыря и его духовного чада. Впоследствии, когда жизненные пути этих выдающихся людей разошлись, их связь не прервалась, о чем свидетельствует многолетняя обширная переписка. Не раз впоследствии прп. Макарий пользовался гостеприимством архиерейского дома свт. Филарета. Необхо­димо отметить и особую атмосферу академической жизни этого времени, во­влеченность студентов в жизнь столицы, отличавшуюся тогда обостренными рели­гиозными исканиями. Оценка их — предмет отдельного разговора, но, безусловно, атмосфера свободного и активного поиска в реализации христианского предназначения сформировала в будущем пастыре широкий и открытый кругозор. Так, он не раз вел беседы с духовенством иных христианских церквей и уже в звании архимандрита рассуждал о целесообразности построения в Москве храма, в трех пределах которого совершались бы богослужения трех основных христианских конфессий[3].

Академический курс Михаил Яковлевич Глухарев окончил в 1817 году со сте­пенью магистра богословия и был назначен инспектором в Екатеринославскую духовную се­минарию. Помимо исполнения административного послушания он вел курс церковной истории и преподавал немецкий язык. В том же году он назначается ректором Екатеринославских уездного и приходского училищ. Здесь, в Екатеринославе, исполнилось его заветное желание принять иноческое звание, выказанное еще во время учебы в Академии. Монашеский постриг совершил архиеп. Екатеринославский Иов (Потемкин) 24 июня 1818 года. На следующий день инок, нареченный Макарием, был рукоположен в сан иеродиакона, а еще через три дня — в иеромонахи. В Екатеринославе о. Макарий прослужил до весны 1821 года, когда указом Святейшего Синода был назначен ректором Костромской семина­рии. Здесь же, в Костроме, он был возведен в сан архимандрита.

Как в Екатеринославе, так и в Костроме архим. Макарию пришлось проводить в жизнь осуществлявшуюся тогда реформу духовного образования, которая да­леко не всегда легко принималась на местах. Молодой пастырь и руководитель подчас оказывался в сложной, изначально конфликтной ситуации. Не все складывалось гладко во взаимоотношениях, как с правящими архиереями, так и с находившимися под его непосредственным начальством педагогами. Архим. Макарий не был «удобным», «компромиссным» человеком, не всегда давались  ему и лестные характе­ристики. Весьма симптоматичен отзыв о нем еп. Костромского Самуила (Запольского): «При строгой, прямо монашеской жизни и честном поведении часто примечается задумчивым, часто вспыльчивым. Подвержен частым припадкам. Крайне слабогласен. К продолжению должностей впредь кажется малонадежным»[4]. Достаточно жесткая характеристика, данная с позиции адми­нистратора. С ней резко контрастирует другая, где о нем вспоминает его бывший ученик по Костромской семи­нарии, впоследствии архиеп. Казанский Афанасий (Соколов) (пути их пересеклись в Сибири уже как правящего архиерея и его клирика): «Моей душе он всегда присущ, как наставник, из уст которого лились сладчайшие речи и в семинарии, и в его келии, куда он нередко призывал меня, юного богослова, для научения, обличения и усовершенствования в истине и правде и для принятия повеления произносить его собственные проповеди в церкви вместо него самого, по причине крайней слабости его голоса; но вечное место в душе моей он имеет наипаче потому, что духовная жизнь его при учении удерживала меня, 19–20-ти летнего, на путях Господних. Истину говорю, полный благодарения Господу, даровавшему мне такого наставника в юности моей…»[5].

Не смотря на разительные различия в оценочных подходах, обе характеристики дают возможность соприкоснуться с внутренним миром архим. Макария. И даже в столь кратких отзывах он  предстает как человек по преимуществу ду­ховных устремлений. Действительно, весь его жизненный путь есть поиск духовного. Здесь горение его души. Поиск, который для него всегда был не проторен­ной, мощеной дорогой, но воистину «узким», в евангельском значении, путем. (Говорят, в Сарове святой старец Серафим предсказал ему тяжелый жизненный крест[6].) Для о. Макария на всем этапе его самостоятельного христианского становления, это был, прежде всего, внутренний поиск, проходивший подчас в непростой борьбе с самим собой. О своих борениях он постоянно беседовал со св­т. Фи­ларетом еще во время обучения в Академии, об этом писал ему впоследствии в Москву, об этом советовался с теми многими духовниками-старцами, которых он неизменно искал, и с которыми сводила его жизнь. Здесь он целиком в атмосфере духовной жизни Церкви, вне которой он себя просто не мыслил. Конечно же, и в принятии им монашеского пострига следует видеть выражение этой внутренней стороны его жизни. Такая «интровертность» его устремлений во многом объясняет его уход из сферы духовного образования. Очевидно, он тяго­тился необходимостью несения административно-хозяйственных обязанностей, как отвлекавших его от духовных исканий. Конфликты в преподавательской среде, осложнившиеся проблемы со здоровьем, крайне хрупким после тяжелой болезни, случившейся еще во время его обучения училище, стали основанием к прошению об освобождении от административных и учеб­ных должностей.

Весной 1825 года о. Макарий прибыл в Киево-Печерскую лавру для несения монашеского послушания. Тем не менее, его без преувеличения мятущаяся душа не дала ему возможности надолго здесь задержаться. Из Лавры он перебрался  в Китаевскую пустынь, расположенную в семи верстах от Киева. Оттуда написал прошение в Святейший Синод о занятии должности библиотекаря в Московской духовной академии — получил отказ. Уже в декабре того же 1825 года с позволения Синода отбыл в Глинскую общежительную пустынь Путивльского уезда Курской губернии. Здесь на некоторое время о. Макарий нашел отдохновение в монашеском делании. Занимался он и литературной рабо­той: переводил святых отцов, написал ряд духовных песнопений. Но и в Глинской обители ему не суждено было обрести своего места.

Естественно, его метания не остались без внимания высокого начальства. Так, в письмах к нему свт. Филарета Московского этого времени звучит упрек в непостоянстве и своеволии, пренебрежении послуша­нием. Святитель опасался, найдет ли он себя на новом месте[7]. Как отнестись к этому «непостоянству» о. Макария? Действительно, на месте ему не сиделось, и упрек представляется справедливым. И, тем не менее, здесь скорее можно усмотреть извечный поиск души, ищущей и не находящей своего пристанища в этом мире, оказавшемся чуждой для нее оболочкой. Вся его жизнь предстает единым и неустанным духовным поиском, который у него, может быть, не всегда гармонирует с такой традиционной ценностью как послушание — он ищет свой путь, свое христианское призвание, ни на минуту не останавливаясь в своих исканиях, не соблазняясь проторенной дорогой.

В начале 1829 года в Святейший Синод поступило прошение архим. Макария о переводе в Сибирь и «употребление» на дело миссии. На этот раз оно было удовлетворено, и уже в конце мая он получил назначение в Тобольскую епар­хию, где архиеп. Евгений (Казанцев) организовывал миссию по христианизации народностей, живущих в этом обширном регионе. Так на­чался страннический путь о.Макария в Сибирь к новой пастве.

XIX век открывал новую страницу в миссионерском служении Русской Православной Церкви. И без преувеличения золотыми буквами в историю миссионерского движения эпохи вписано имя архим. Макария, основателя  Алтайской миссии, «романтического миссионера», как однажды назвал его Московский святитель[8]. Сама же деятельность Алтайской миссии и при ее первом начальнике, и при его преемниках справедливо оценивается как «один из самых героических и святых эпизодов в нашей истории»[9].

Летом, перед отъездом, о. Макарий посетил Москву, где жил в Чудовом монастыре, собирая пожертвования на будущие начинания (не обошлось и без кражи уже собранных средств). В Тобольск он прибыл 30-го сентября. План архиеп. Евгения предпола­гал организацию в епархии двух миссий: на севере — для «остяков» (совр. ханты) и «вогулов» (совр. манси); и юге — для «киргизов» (речь идет о казахах, которые тогда отдельно еще не идентифицировались), «калмыков», «теле­утов» и «черневых татар» (дореволюционные названия для северных групп народностей Алтая). Архиеп. Евгений предложил о. Макарию север, где миссионерствовал сам и хорошо представлял ситуацию. О. Макарий, однако, высказался за южное направление, конкретно «Киргизскую степь» (совр. Казахстан), аргументировав выбор слабостью здоровья для севера и своим пред­варительным знакомством именно с языками тюркской группы. На южном направлении и остановились, хотя в результате отношения с архиеп. Евгением были несколько испорчены. Но в «Киргизскую степь» о. Макария не пустили светские власти — был циркуляр правительства, запрещавший здесь какую бы то ни было христиан­скую проповедь. (Как отмечают, эта нейтральная религиозная политика закончилась распространением ислама, причем мечети часто строились даже руками православных казаков[10].) В результате, окончательным направлением миссии был избран Алтай.

3 августа 1830 года архим. Макарий с двумя сотрудниками — тобольскими семинаристами А. Волковым и В. Поповым — выехала из Тобольска. Первоначально обосновались в Бийске, впоследствии обжитыми центрами Алтайской миссии стали Улала и Майма. Миссионерам пришлось заниматься буквально всем: катехизацией, обу­чением новообращенных навыкам земледелия, преподаванием начал грамотности и детям, и взрослым, поставками сельскохозяйственного инвентаря, продовольствия и одежды, лечением, принятием родов… О. Макарий выписывал книги по агрономии… Один из его проектов, связанный с этой стороной деятельности Миссии и направленный в Синод, предполагал даже специальную стажировку ее сотрудников в Московском университете по некото­рым естественным дисциплинам. Первое крещение миссионеры совершили уже 7 сентября 1830 года — дата, считающаяся днем основания Алтайской мис­сии.

В общей истории христианского миссионерства, православного русского в том числе, христиани­зация часто начиналась и заканчивалась актом крещения, после чего новообращенный предоставлялся самому себе. За подобной практикой стояла и «простоватость» миссионеров, и восприятие таинства крещения главной, окончательной целью миссионерского служения. К крещению могли относиться как к деянию самодоста­точному, так сказать, «магически» предопределяющему искомый результат. Издержки подобного миссионерства до­статочно известны, засвидетельствованные многочисленными сообщениями об отпа­дении крещеных обратно в язычество. (У нас проникновенно писал об этом Н.С. Лесков, в частности, в рассказе «На краю света».) Ал­тайская миссия — отдадим должное ее отцу-основателю — сразу же определила для себя иной путь. Сохранились описания как прп. Макарий готовил обращаемого к крещению: «Обычно он узнавал так или иначе, что в том или ином пункте имеется инородец, расположенный к принятию христианского учения. Тогда он спешил в то место, оглашал инородца, затем крестил, поручал надеж­ному восприемнику, который и ограждал новообращенного от вредных влияний. Но иногда о. Макарию приходилось сталкиваться при оглашении алтайца с противо­действием или его семьи, или шаманов. Тогда он или крестил тайно и велел раз­рывать семейные связи, или же отказывался крестить… Оглашение продолжалось от одного дня до двух недель, в зависимости от возраста и развития, умственного и нравственного, оглашаемого»[11]. За крещением следовало обязательное приобщение новообращенного к жизни церковной общины, собственно, шире, к христианской культуре и цивилизации. Практи­чески же это означало переход к оседлому образу жизни. И здесь со стороны правительства по представлению Миссии всем принявшим крещение оказывалась необходимая помощь в связи с новым обустройством быта. Вместе с семьями на определенное время они освобождались от пода­тей, предоставлялась и определенная материальная поддержка.

Миссия быстро расширялась. На смену Волкову и Попову, покинувшим о. Макария уже в начале 30-х годов, приходят — произнесем имена первых делателей Алтайской миссии —  двое ссыльных поселенцев Петр Лисицкий и Иван Савельев, в конце 30-х там труди­лись юноши Михаил Нигрицкий из Томского духовного училища, семинарист Стефан Ландышев, будущий преемник о. Макария на посту начальника, ссыльный дьячок Петр Торбаев, иеромонах Анастасий, крестьянин Филипп Гилев, Артемий Левицкий, сту­дент медико-хирургической академии, впоследствии игумен Акакий, скончавшийся на Алтае в 1875 году… В начале 40-х годов из Москвы приехала девица Софья де-Вальмон, акушерка, ставшая учительницей в открывшейся при Миссии школе. Ставил о. Макарий вопрос и о создании женского монастыря при Миссии — не разрешили.

Известный востоковед Н.И. Ильминский, активный участник православного миссионерского движения, впоследствии так отозвался о миссионерской деятельности архим. Макария: «По силе и благодати Божией, явились нерукотворно, т. е. без человеческой миссионерско-научной и искусственной подготовки и выправки, два миссионерских огня в Сибири: Иннокентий[12] и Макарий Глухарев. Иннокентий — са­мородный сильный и ясный ум: он действовал преимущественно катехизической проповедью и инородческими переводами, которые он вполне убежденно и неот­разимо считал (и совершенно справедливо) необходимым орудием миссии. Ар­химандрит Макарий имел некоторый мистический оттенок, старался возбудить дух хрис­тианский и благодатный в инородцах, хотя он не отрицал и даже признавал пользу местных языков. Но в том и в другом, в Иннокентии и Макарии, обитала таинственная и благодатная сила и действенность, и они прочно насадили христи­анскую веру среди полудиких племен Алтая и отдаленнейших окраин Сибири»[13]. Очень  значимое  сопоставление имен двух величайших деятелей православной миссии XIX столетия, двух, без преувеличения, апостолов Сибири. Позволим себе высказать только одно уточнение в отношении данной оценки маститого ученого. В приведенной цитате не упоминаются переводческие труды Алтайской миссии и непосредственно ее первого начальника на языки просвещаемых народов. Конечно же, переводы стали важнейшим направлением в деятель­ности миссионеров. Трудностей здесь было достаточно: большое коли­чество диалектов в ареале работы Миссии, отсутствие грамматик, кото­рые пришлось составлять самим… Однако результаты были и немалые. Так, за время пребывания прп. Макария началь­ником Миссии на одно из алтайских наречий, телеутское, были переведены: Четвероевангелие, почти полностью; несколько апостольских посланий и книга Деяний; многие псалмы и выборочные места из Ветхого Завета; краткая Священная история; краткий катехизис митр. Филарета; огласительные по­учения и сборник молитв[14].

Однако по мере накопления опыта миссионерского служения прп. Макарий стал уверенно отдавать предпочтение использованию русского языка в деле христианского обращения и воцерковления. Для нужд христианского просвещения на рубеже 30–40-х годов он составляет пособия, причем не только для крещеных алтайцев, но и для проживающих русских: «Начальное учение человеком, хотящим учиться книг Божественного Писания», «Алфавит Библии». Священное Писание в них цитировалось на русском языке. Эти тексты стали программными начинаниями Миссии. Приоритетной задачей православной миссии о. Макарий начал рассматривать приобщение новокрещенных к культуре русского Православия. И в этой связи выбор русского языка становился принципиальным. В своем письме к свт. Филарету он писал: «Одно из важнейших дел, составляющих службу миссии есть обучение новокрещенных инородцев грамоте не только природных наречий их, но и славянской и русской, потому что они призваны участвовать в общественном богослужении нашей Церкви, совершаемом на славянском языке, и потому что, вошедши в общение с народом русским в единой вере, для лучшего познания сей спасительной веры они должны искать общения с ним в самом языке русском  и изучать сей живой язык, на котором, по милости Божией, имеет Церковь наша уже Новый Завет и некоторые из священных книг Ветхого»[15].

Саму миссию Русской Церкви архимандрит Макарий видел достаточно широкой, не ограничивая ее только язычниками. В 1839 году он послал в Синод проект с выразительным названием: «Мысли о способах успешного распространения христианской веры между евреями, магометанами и язычниками в Российской державе». Самому о. Макарию уже приходилось заниматься проповедью христианства по всем этим направлениям. Кроме того, Миссия окормляла и православных русских, живших в районе ее действия. При этом миссионеры столкнулись с крайне низким  уровнем религиозной грамотности. Так вырисовываются масштабы православной миссии, где одной из ее насущных задач архим. Макарий выдвигает требование серьезной работы в направлении общего религиозного просвещения. И здесь, как настоятельно необходимый, и встал для него вопрос о переводе Священного Писания на русский язык. Со своим замыслом во второй половине 30-х годов он обращался в официальные государственные и церковные инстанции, писал на Высочайшее имя. Наконец начал переводить сам… Так в его христианском служении открылась новая трудовая стезя, на которой он прославился не менее чем своей собственно миссионерской деятельностью.

В конце 1839 года архим. Макарий приехал в столицу, под предлогом поправить пошатнувшееся здоровье (к старому недугу с голосом и легкими прибавились проблемы со зрением). Разрешение от Синода на поездку ему было дано. Пребывание в Санкт-Петербурге архим. Макарий использовал, прежде всего, для того, чтобы возможно шире поднять вопрос о переводе Священного Писания. Выбранное для этого время, наверное, надо признать самым неудачным — официальная власть, как церковная, так и светская, крайне нервозно и болезненно реагировала на подобные попытки. Еще свежа была в памяти странная и двусмысленная история открытия и закрытия Российского Библейского общества. О. Макарию было предложено оставить Санкт-Петербург и вернуться в Миссию. При этом первенствовавший в Святейшем Синоде митр. Санкт-Петербургский Серафим (Глаголевский) грозился выслать о. Макария из столицы с жандармами или сослать его в Спасо-Евфимиевский монастырь[16].

На обратном пути он некоторое время проживал в Москве, останавливался в Казани, собирая пожертвования и продолжая работу по переводу. Уже с Алтая он снова обращался в Синод с тем же предложением, посылал рукописи переведенных им книг. Ответом Синода было определение архим. Макарию епитимии, которую он отбывал, по существовавшей тогда практике, в доме своего правящего архиерея. Впрочем, и это наказание он использовал для переводческой работы, найдя в библиотеке Томского еп. Афанасия (Соколова), своего бывшего ученика, необходимые книги и пособия. Следующую епитимию он получил через год за попытку издать «Алфавит Библии».

Сейчас трудно установить достоверную причину, почему в конце 1842 года архим. Макарий подал в Синод прошение об освобождении его с поста начальника Алтайской миссии. Стало ли в этом решении определяющим намерение целиком посвятить себя делу русского перевода Священного Писания, без которого он с какого-то момента не мыслил успешной миссионерской деятельности? В это время он уже выказывал намерение посетить Святую землю и там завершить свою работу над русским переводом Библии. Во всяком случае, в ряде писем он ссылался на ослабление здоровья, прежде всего зрения, что становилось серьезным препятствием в исполнении служебных обязанностей. От руководства Миссии его освободили. Прошение о паломничестве в Палестину удовлетворено не было. Синод определил его настоятелем Троицкого Оптина монастыря Орловской епархии близ г. Болхова (решение Синода от 16 июня 1844 года). Здесь — место последнего служения прп. Макария, продолжавшееся около 3-х лет. Болхов по сути стал для него продолжением миссионерской деятельности. Православную российскую провинцию он нашел в не меньшей степени нуждающейся в религиозном просвещении, чем Алтай. Касалось это всех слоев общества. Так, выяснилось, что даже городской голова не знал Символа веры, а из молитв только «Вотчу» (так в Болхове именовали молитву «Отче наш», в произношении превращавшуюся в некое заклинательное бормотание). Отец настоятель организовывал катехизические курсы, куда приходили и дети, и их родители, учил молитве, основам веры, Священному Писанию (Евангелие читалось по-русски), вел пастырские беседы… Приходили к нему даже за исцелениями и, говорят, он, сам хворый, помогал[17]. И неустанно продолжал работать над переводом…

Только в 1847 году Синод дал архим. Макарию свое благословение на поездку в Святую землю, куда он стремился все последние годы. Говорили, у него было намерение поселиться в Вифлееме в пещере блаж. Иеронима, где, наконец, и завершить свой переводческий труд. Буквально накануне, когда все уже было готово к отъезду, он занемог…

18 мая 1847 года отошел к Господу архимандрит Макарий (Глухарев), основатель Алтайской миссии, настоятель Свято-Троицкого Оптина монастыря, переводчик Священного Писания… Похоронили его в монастырском соборном храме. Как отмечают биографы[18], и через пятьдесят лет его могилу посещали, и почитание его  памяти в Болхове только возрастало… Закрыли монастырь в 1923 году. Самое поразительное — даже годы «воинствующей» борьбы с религией не смогли стереть память об о. Макарии среди болховчан. Особо помнят и почитают о. Макария на Алтае. Духовный запал Алтайской миссии, заложенный ее первым начальником, сегодня активно возрождается среди православных приходов Алтая. Создано Макариевское братство. В 1984 году архим. Макарий был признан здесь как местночтимый святой. В храмах Алтайской епархии представлены его иконы. Наконец, Юбилейным Архиерейским собором в августе 2000 года архимандрит Макарий (Глухарев) был причислен к лику святых. Чествование памяти прп. Макария, просветителя Алтая, согласно Деяниям Юбилейного Священного Архиерейского собора о канонизации — 18/31 мая[19]. Достойный христианского пастыря путь и достойное признание.

Перевод Священного Писания

При непосредственном рассмотрении истории перевода прп. Макарием Священного Писания на русский язык нельзя не упомянуть об атмосфере его студенческих лет. Он был выпускником ІІ курса (набора) (1814–1817) созданной в 1809 году согласно проводимой тогда реформе духовного образования Санкт-Петербургской духовной академии. По замыслу устроителей Санкт-Петербургская академия должна была стать образцовым высшим церковным учебным заведением нового типа и широкого профиля. Со стороны светских властей и духовного руководства поощрялось активное участие студентов в общественной и религиозной жизни столицы. Годы его обучения в Санкт-Петербурге пришлись на время энергичного становления Российского Библейского общества и первый опыт русского перевода Библии. Михаил Глухарев обучался у лучших специалистов по Священному Писанию своего времени и непосредственных исполнителей русского перевода Библии в проекте РБО: архим. Филарета (Дроздова) и свящ. Г.П. Павского. Перевод стал начинанием, не оставившим равнодушных. И хотя нет никаких сведений о непосредственном привлечении студентов Академии к делу перевода, для многих из них это время запечатлелось неизгладимым следом в их душе, подвигнув впоследствии на собственные переводческие опыты.

Истоки обращения архим. Макария к делу перевода Священного Писания на русский язык вполне очевидны. К переводу он приступил непосредственно в миссионерский период своей деятельности, и побудительными причинами работы над переводом стали именно практические задачи молодой Алтайской миссии, как он их увидел и осознал. Для него вопрос перевода был, прежде всего, принципиальным и органичным вопросом жизни православной миссии, без решения которого движение вперед на каком-то этапе становилось невозможным.

К мыслям о насущной необходимости русского перевода архим. Макарий пришел уже в начале 30-х годов. Первым в письме от 23 марта 1834 года он поделился ими с митр. Филаретом (Дроздовым)[20]. По форме написания письмо представляет собой почти официальный, программный документ, богословско-идеологический трактат-обоснование необходимости русского перевода Ветхого Завета. Архим. Макарий настаивал на необходимости перевода, поскольку славянский язык «непонятен простому народу», «перевод РБО незавершен, так как не охватывает Ветхий Завет», «европейские народы давно имеют Священное Писание на своих языках», русский перевод необходим всем многочисленным народам, живущим на территории Российской империи, «даже магометане имеют Алкоран на российском наречии»… Его возражения противникам перевода не лишены изобретательности и убедительности. Предлагал он издавать и специальный журнал при Санкт-Петербургской духовной академии, где варианты переводческих трудов проходили бы первоначальную апробацию (когда в конце 50-х годов ХІХ столетия работа по переводу была официально возобновлена, ее результаты выносились на широкое обсуждение предварительными журнальными публикациями). На последних страницах своего трактата архим. Макарий связывал задачи перевода с задачами православной миссии, которая у него обретала поистине вселенский масштаб: это миссия и к язычникам, и к мусульманам, и к евреям, это миссия и к самому крещеному народу русскому, в не меньшей степени нуждающемуся в просвещении Словом Божиим…

Все в этом письме продумано и логично. Тем не менее, год написания данного трактата — 1834-й, а адресат — митр. Московский Филарет! Вряд ли Московскому святителю, одному из главных действующих лиц перевода РБО, нужно было доказывать его необходимость, вряд ли что-то новое ему открывали обоснования этой необходимости самими текстами Священного Писания, в которых архим. Макарий порой доходил до пересказа сюжетов библейских книг (книги Иова, например), убеждая таким образом в его церковной актуальности… Что нового мог сказать автору Указа Александра І, санкционировавшему русский перевод Библии, и разработчику правил перевода РБО его бывший ученик? 1834 год! Восемь лет прошло с тех пор, как на кирпичном заводе Александро-Невской лавры был сожжен готовый тираж Восьмикнижия на русском языке, закрыто РБО. Настроение как церковных, так и светских властей не предполагало даже самой возможности постановки вопроса о продолжении перевода. Как мог отнестись свт. Филарет, с его известной осторожностью во всем (впрочем, в условиях общественной и церковной ситуации того времени ее скорее нужно воспринимать как мудрость) к подобному «прожекту»? Разве как к очередной небезопасной бестактности своего духовного воспитанника и протеже, как к сумасбродному эпигонству. Действительно, в этом отношении письмо выглядит более чем странно. Но в этом весь архим. Макарий, весь, либо во внутреннем поиске, либо в горении христианского делания, чуждый каких бы то ни было условностей, если, на его взгляд, они стоят на пути заветов Христа и дела Церкви. (Представляется существенным, что в истории с переводом — вспомним выказываемые ему упреки в непостоянстве — он не только последователен, но настойчив, причем, до конца.) Ответом стало выразительное молчание иерарха.

Когда надежды на ответ были исчерпаны, уверенность в неотложной необходимости перевода заставила его обратиться к светским властям. Еще более пространное послание он адресует обер-прокурору Св. Синода С.Д. Нечаеву (от 8 июня 1836 года). Повторяя общие тезисы, озвученные и в письме к Московскому святителю, архим. Макарий акцентируется здесь на вопиющей, по его мнению, религиозной невежественности русского народа. Яркость приведенных им примеров заслуживает того, чтобы их повторить. Он писал: «…надлежит.., чтобы и вообще в Российском народе и, особенно, в служителях алтаря умножался спасительный для человеков свет истинного Богопознания. Если же все еще будем бояться полной Библии на Российском наречии; то не вошел бы в число миссионеров наших некто, подобный одному клирику, приходившему ко мне с объявлением, что он желает послужить святой Церкви проповеданием слова Божия иноверцам. Хорошо, говорю, друг мой; но скажи мне, сколько у нас Богов, чтоб знать, какую веру мы намерены проповедовать. И что же? Он насчитал мне их не только три, но и четыре, и пять, и, может быть, простерся бы далее, если бы я не пресек этого исчисления. Архиепископ всплеснул руками от удивления и прискорбия, когда я рассказал ему разговор мой с этим клириком. Впрочем, у нас нельзя и ожидать того, чтобы одни миссионеры и клирики приходских церквей проповедовали иноверцам Бога истинного; но и все православные земледельцы и торговые люди нередко изъясняют им веру, которую называют „крещеною“, и многие из сих учителей называют честныя иконы богами, а полочки, на которых они стоят, божницами»[21]. Поскольку подобного рода примеры в истории известны, вряд ли можно здесь упрекнуть о. Макария в чрезмерном сгущении красок.

Ответа он опять не получил (в июне 1836 года последовала отставка Нечаева с поста обер-прокурора). Видимо отчаявшись, что столь нужный для миссионерского дела перевод когда-либо будет санкционирован официальными инстанциями, архим. Макарий приступил к нему самостоятельно. Первое сообщение об этом находится в письме к одному из его многочисленных адресатов от 25 июля  1837 года: «Весною нынешнего года претерпевал я сильные искушения от уныния и тоски; и, думаю, что Само Провидение Божие, милосердно пекущееся о таком грешном черве, как я, навело меня на одно занятие, в котором душа моя находила утешение и подкрепление. Это перевод книги Иова с еврейского языка на российский. Началось дело на Пасхальной неделе, и в полночь накануне дня Иова Праведного [5 мая], при помощи Божией, кончено»[22]. (Пасха в 1837 году приходилась на 18 апреля, таким образом, на весь перевод согласно данному сообщению ушло не более 17 дней.) Перевод книги Иова, свой первый переводческий опыт, о. Макарий отослал в Комиссию духовных училищ для его издания. В сопроводительном, на этот раз кратком, письме он подчеркивал: «В народе Российском многие миссионеры, и в том числе знатная часть служителей Церкви (здесь и далее в цитатах курсив мой. — Б.Т.), не могут хорошо разуметь Ветхий Завет на славянском, уже мертвом у нас наречии»[23].

Только после этого публичного заявления о своем переводе пришел ответ от митр. Филарета на послание трехлетней давности: «Беседу с вами начать надобно, кажется, с мыслей ваших о полном переводе Библии на русское наречие. Вы употребили не мало труда на изложение сих мыслей, но посев ваш пришел не на готовую землю и не во время сеяния. Сомнения о полезности перевода, доселе сделанного, и прекословия о достоинстве его или не прекратились, или возникли вновь, так что продолжение сего дела более угрожало бы умножением сомнения и прекословий, нежели обнадеживало бы умножением плода духовного…»[24]. Вежливая и осторожная попытка дать понять отцу архимандриту всю несвоевременность его начинания.

Уже в следующем, 1838 году, архим. Макарий отправил в Комиссию свой новой перевод библейской книги, пророка Исаии, также с кратким сопроводительным письмом, выражающим надежду, что обе переведенные книги будут опубликованы. Судьба переводов была предрешена самой ситуацией — на основании отзыва, сделанного профессором еврейского языка Санкт-Петербургской академии прот. И. Ивановым, надо отметить, не во всех своих частях одобрительного, который, конечно же, ничего не решал, оба перевода были сданы в архив Св. Синода.

В нарушении всех норм субординации, архим. Макарий стал писать на Высочайшее имя, Государю императору Николаю Павловичу, пытаясь соблазнить царя тщеславными посулами: «Если Владимир Великий просветил Русский народ святым крещением, то ныне царствующий Монарх просветит Святой Библией на Российском наречии»; «…весь Христианский мир, на все времена, читал бы [в надписании русской Библии]: „Император Николай І-й Российскому народу“»[25]. Как и в предыдущих посланиях, он выступал апологетом русского перевода. Отослал он императору также рукописи своих переводов. Естественно, письма были переадресованы в Св. Синод, а первенстовавшему тогда в Синоде митр. Санкт-Петербургскому Серафиму было строго указано на недопустимое поведение рядового клирика.

Посещение архим. Макарием столицы в 1839 году только еще раз показало всю бесперспективность возбуждения вопроса о переводе в той исторической обстановке. Все его многочисленные попытки  как-то повлиять на ситуацию закончились предписанием Синода немедленно вернуться на Алтай. Тем не менее, в столице он неожиданно получил и новый стимул к своей работе — удалось достать литографии перевода ветхозаветных книг с еврейского текста прот. Герасима Павского, его преподавателя по Академии. О существовании этого перевода о. Макарий раньше не подозревал. К сверке своих переводов с переводом прот. Г. Павского он приступил сразу по оставлению столицы, сначала в Москве, позднее в Казани и закончил уже по приезде на Алтай.

Новый, пересмотренный перевод книг Иова и Исаии он отослал уже не в Комиссию духовных училищ, но непосредственно в Св. Синод, сопроводив его и этому адресату пространным проектом о русском переводе Библии. В нем нет принципиально новых аргументов, но тональность существенно иная. Голос о. Макария возвышается до грозного гласа ветхозаветного пророка, ревнующего о деле Божьем, в служении Которому нет и не может быть никаких компромиссов. «Сделанные в недавние годы переводы Священного Писания на русский язык [имеются в виду переводы под эгидой РБО. — Б.Т.] — величайшее благословение Господне России. И оставление этого богоугодного начинания — величайший грех и нечестие, за которые Россию постигли нынешние многочисленные бедствия, которые есть суд Божий». Среди них он перечисляет и Петербургское наводнение 1824 года: «И вдруг он дунул, и море побежало на сушу, и волны гнева Его покрыли стогны твои, размыли домы твои, дошли до выи твоей, поглотили многих сынов и дщерей  твоих, и возрыдали Царь и народ Его»; и преждевременную, скоропостижную кончину Александра I: «Потом он дунул и на Царя, и Царь увял в крепости сил своих, как увядает прекрасный цвет от зноя солнечного во время чрезвычайной засухи, и возрыдал Русский народ о Царе своем, и сетовали с ним Цари и народы вселенной». Тем же слогом он высказался о бунте декабристов и его подавлении, о голоде вследствие засухи и неурожая, о пожарах театра и царского дворца, страшном армянском землетрясении… Все эти события расценены им как исполненные Высшего смысла, как наказание Господне за небрежение слова Божьего, поскольку  «Пятикнижие[26] в русском переводе, та святая и страшная книга Закона Божия, которая лежала на ковчеге завета Иеговы, во Святая Святых <…>  у премногих особ лежит в простом складочном месте…». «Неужели, — вопрошал архим. Макарий, — слово Божие в облачениях  Славянской буквы перестает быть словом Божиим в одеянии Российского наречия?»[27]

Св. Синод был последней церковной инстанцией, до которой архим. Макарий пытался достучаться, его грозный пророческий глас — последней возможностью быть услышанным… Ему определили епитимию: послушание при доме Томского архиерея от 3-х до 6-ти недель по усмотрению последнего. Скорее пожурили, чем действительно наказали.

Была еще одна попытка сделать русский перевод достоянием общественности, теперь в обход официальных властей, — попытка напечатать «Алфавит Библии». Этот труд, написанный им на Алтае по возвращении из столицы, представлял собою своеобразный катехизис, где основные истины христианского вероучения были проиллюстрированы подбором цитат из Священного Писания в русском переводе. Издать этот труд архим. Макарий попытался через московского генерал-губернатора князя Д.В. Голицына, одного из жертвователей на дело Алтайской миссии. И снова возникает вопрос: на что рассчитывал архим. Макарий? Конечно же, и столь высокое лицо не могло исполнить подобной просьбы в обход цензуры. Кн. Д.В. Голицын переслал «Алфавит» обер-прокурору Св. Синода графу Н.А. Протасову. Протасов отдал его на рецензию ректору Санкт-Петербургской духовной академии архимандриту, с 15 августа 1842 года епископу Виницкому, Афанасию (Дроздову). Опять же, история с «Алфавитом» пришлась на самое неблагоприятное время. Протасовым как раз было инициировано обсуждение вопроса об утверждении славянской Библии в исключительном употреблении в Православной Церкви в России, наподобие соответствующего положения Вульгаты в Католической Церкви. Ставился вопрос и о запрещении чтения Священного Писания мирянам. В начале 1842 года началось громкое синодальное расследование по поводу литографированных переводов прот. Г. Павского, которому пришлось давать обстоятельные и унизительные объяснения, отрекаться от собственных убеждений. Отзыв на «Алфавит», естественно, был отрицательный, а архим. Макарий серьезно предупрежден[28].

Небезынтересный контраст представляет отношение к двум «закононепослушным» переводчикам: прот. Г.Павскому и архим. Макарию. Архим. Макарий буквально кричал о переводе. Официальные лица от него отворачивались, стараясь не слышать. Он стучал в спины, продолжая убеждать. В своей настойчивости постоянно нарушал столь значимые в то время для общества, как светского, так и церковного, правила приличия[29]. Чего стоил хотя бы тон его писем в Св. Синод или прямое обращение на Высочайшее имя! От него отмахнулись, отослав обратно на Алтай, для острастки пожурили. В отношении находящегося с 1835 года на покое прот. Г. Павского, чья работа по переводу Священного Писания велась в рамках учебного процесса и не претендовала выйти за границы учебного заведения (отлитографированные варианты переводов, которые и дали основание для расследования, делались студентами исключительно по собственной инициативе), был проведен целый показательный процесс. Чем объяснить столь разительное отличие? Поддержкой, которую, безусловно, оказывал Московский святитель своему «неугомонному» чаду? Очевидно предвзятым отношением митрополита к прот. Г. Павскому?..

Неудача в официальных инстанциях никак не сказалась на решимости архим. Макария продолжить свой труд. Трудности его не останавливали. Рукописи своих переводов он широко рассылал для отзывов и просто в дар самым разным людям. Уже в начале работы своим авторитетом священника и личной увлеченностью он вовлек в дело перевода многих лиц из своего обширного окружения. Близкие и просто знакомые люди, сочувствующие о. Макарию, переписывали варианты перевода. Своей сотруднице по Миссии Софье де-Вальмон он писал: «Достопочтенная сестра о Господе, благодарю за труды, и посылаю исправленный перевод книги Иова; старайтесь писать как можно правильнее и степенным почерком; видите как Непряхина пишет; впрочем, Вы не все буквы у нее перенимайте…»[30]. Упомянутая в этом письме его духовная дочь Е.Ф.Непряхина на пятом десятке лет занялась изучением французского, немецкого и английского языков, чтобы помощь в переводе была более действенной. К делу перевода он даже привлек находящихся в ссылке в Тобольске декабристов: М.А.Фон-Визина, П.С.Бобрищева-Пушкина, Н.П.Свистунова – их знанием европейских языков о. Макарий воспользовался для перевода современных библейских комментариев[31]. Были у архим. Макария помощники в этом деле и среди духовенства: свящ. Н. Лавров, прот. Е. Остромысленский… По существу, он организовал целый переводческий коллектив, который трудился под его началом.

Методология переводческой работы архим. Макария наглядно представлена в воспоминаниях Д.Д. Филимонова, его помощника и биографа, уже на второй(!) день знакомства привлеченного о. Макарием к переводу: «После обычного приветствия, усадив меня подле себя за стол, заваленный рукописями и книгами, о. Макарий подал английский перевод Библии и попросил передать по-русски, как можно ближе к английскому тексту, первую главу из книги Иова. Хотя это было несколько ex abrupto [лат. — «неожиданно», «внезапно», «ошеломительно»], но я счел долгом беспрекословно исполнить его желание. По окончании 1-ой главы он дал мне французский и затем немецкий тексты, прося продолжать читать и передавать для сличения ту же главу по-русски. Сам о. Макарий между тем все время следил по исписанной по-русски тетради, проверяя с еврейским текстом, справляясь по временам с различными комментариями и высказывая при том нередко замечания: какой по его мнению перевод оказывался ближе к еврейскому»[32]. В этом кратком, живом рассказе показаны все основные источники перевода, на которых о. Макарий основывался в своей работе: еврейский текст, как базисный, современные европейские переводы и комментарии к ним, как ориентиры в работе.

Архим. Макарий делал свой перевод с еврейского, масоретского, текста. Это была принципиальная позиция, высказанная архим. Макарием во всех его официальных посланиях: и к свят. Филарету, и в Комиссию духовных училищ, и к Нечаеву, и к Государю императору, и в Св. Синод. В этом он полностью солидарен со своим бывшим учителем и старшим коллегой по переводу прот. Г.Павским. Основным аргументом было то, что еврейский язык для Ветхого Завета — это язык «оригинала»: «Молим  даровать нам полную российскую Библию на российском наречии, верно переведенную с оригинальных языков еврейского [для Ветхого Завета. — Б.Т.] и эллинского [для Нового Завета. — Б.Т.]»[33]. Обращение к языку оригинала выражало всеобщие ожидания и чаяния связанные с переводом, а именно: получить ясный и понятный текст Библейского Откровения: «Библию, которая сама себя изъясняет»[34]. Это — ожидание обретения тайны Откровения, не только «сокрытой от веков и родов», но и затемненной непонятным языком и непрямым переводом славянской Библии: «Перевод всей Библии Ветхого Завета с еврейского языка на российский будет уже и сам по себе исполнением заповеди Спасителя, и трудом, который будет увенчан Его благословением; а между тем сей труд будет награжден святыми корыстями разумения, которые обогатят и украсят Российскую Церковь паче всех сокровищ мира и паче всякого великолепия вещественного, — многими прозрениями в таинства Божии, принадлежащие и открывающиеся душам, которые со страхом Божиим и верою приступают к размышлению о путях Божиих, прозрениями, которые сретаются с неизглаголанными воззрениями Премудрости Божией, веселящими душу верною ей, неверную же обличающими и к верности воззывающими»[35]; «…иная мера нашему времени, просвещаемому паки Еврейской Библией Ветхого Завета и Эллинской Нового»[36]; «Многие места в пророческих книгах Ветхого Завета усердные христиане знали бы наизусть, если бы сии книги были столь доступны для общего разумения на российском наречии, как они вразумительны на других новейших языках в переводе с еврейского»[37]. И, конечно же, перевод с еврейского для архим. Макария имел миссионерское значение именно в том широком понимании им задач христианской миссии, которые им постоянно декларировались: «Вот богодухновенная Библия Ветхого Завета на российском наречии в переводе с еврейского, читайте ее бедным евреям; и когда они с удовольствием будут видеть, что Библия наша совершенно сообразна с их Библией, тогда вы [миссионеры. — Б.Т.] открывайте им, каким образом Иегова ведет их рукою Моисея и пророков к Иисусу…»[38]. Переводя с еврейского текста, он ожидал обрести ясный и, наконец-то, единый текст Откровения.

Переводчики Священного Писания на русский язык первой половины ХІХ столетия, по существу, были первопроходцами. В своем «библейском начинании» Россия отставала от остальной Европы на несколько столетий. Конечно же, переводчики обращались к опыту, который был накоплен в переводах Библии на языки народов Западной Европы. Это было тем более естественно, что с западными переводами в России оказалась тесно связанной домашняя практика чтения Священного Писания. Как известно, образованная часть общества, причем не только аристократия, но даже часть духовенства и семинаристы, предпочитала чтению Библии на славянском языке современные европейские переводы. Широкое использование о. Макарием в своей работе современных европейских переводов и библейских комментариев наглядно представлено в вышеприведенном пассаже Д.Д. Филимонова. Из «различных комментариев», которыми пользовался о. Макарий, в его письмах определенно названы два: Остервальда (1663–1747), швейцарского пастора, богослова, редактора французского перевода Библии, и Розенмюллера (1768–1835), немецкого востоковеда, автора пространного библейского комментария. Безусловно, сам архим. Макарий не делал акцента на каком-либо переводе или комментарии. Так, в отношении комментария Розенмюллера он высказывался предельно критично: «при переводе книги Исаии пророка, пользуясь ученостию Розенмюллера, я не последовал его жалкой неверности»[39]. Об одном из французских переводов он писал: «Посылаю французскую Библию. Я удивляюсь, как Г. Женуд мог издать такой перевод в то время, когда немецкие и английские богословы представляли ему столь богатые пособия»[40]. Видимо, не стоит преувеличивать здесь возможную зависимость.

Более определенно можно говорить об отношении перевода архим. Макария к современным ему русским переводам, именно переводу РБО и переводу прот. Г.Павского. На связь и преемственность своего перевода с переводом прот. Г.Павского вполне определенно указывал сам о. Макарий:  «…я за учителем моим по Еврейской Библии следовал как ученик, а не как невольник, и не все мнения его принял за самые верные, но в некоторых местах удержался на других основаниях; и, хотя, при священном тексте сих книг находятся у меня прежние объяснительные примечания, которые также пересмотрены и исправлены, однако поправок в тексте было так много, что перевод, сделанный мною, стал уже не моим. Усердно желаю, чтобы он соделался нашим»[41]. В состав литографированного перевода прот. Г.Павского, которым располагал и о. Макарий, входили следующие библейские книги: Иова, Притчей Соломоновых, Екклесиаста, Песни Песней, Исаии, Иеремии, Плач, Иезекииля, Даниила, 12 малых пророков. Хотя вышеприведенное высказывание о. Макария хронологически относится к самому началу его работы над переводом Священного Писания (1840 год) и непосредственно касается книг Иова и Исаии, его можно отнести ко всему своду данного литографированного перевода. Сравнение переводов архим. Макария и литографированных переводов прот. Г. Павского, показавшая их очевидную близость, была осуществлена И.Чистовичем: «Сличение перевода прочих книг архим. Макария с переводом Г.П. Павского показывает, что Макарий только исправлял готовый перевод, ограничиваясь большей частью заменой одних слов другими»[42].

Очевидную близость показывает перевод архим. Макария и с переводом Восьмикнижия, сделанным в рамках проекта РБО в 20-е годы (переводчиком по преимуществу был Павский). Уничтоженный в большем своем объеме, его тираж так и не имел публичного распространения. Тем не менее, у узкого круга лиц он был на руках и, по всей видимости, хранился скрытно. Об этом, в частности, свидетельствует тот упрек, который о. Макарий выказывал в цитированном выше послании Синоду (цитата за сноской 27). С большой долей вероятности можно предположить, что экземпляром данного издания располагал и архим. Макарий, хотя прямых указаний на это нам у него найти и не удалось. О таком положении дел может говорить явная близость двух переводов. Можно отметить незначительные стилистические отличия в подборе отдельных слов. (К примеру, Быт 2, 2: «совершил» — Мак.; «окончил» — РБО…). Они, как правило, не затрагивают строя предложения и не влияют на смысловое выражение текста. Перевод архим. Макария также более последователен в его ориентации на еврейский текст, что, в частности, проявляется в выборе произношения собственных имен. Перевод РБО в этом старается не отходить от традиции славянской Библии. Например, «Беэр-Шава» (Быт 21, 31, 32 и др.) у Макария, когда перевод РБО сохраняет традиционное «Вирсавия»; «Реуэл» и «Циппора» (Исх 2, 18, 21 и др.) в противоположность «Рагуил» и «Сепфора»; «Елишева, сестра Нахашонова» (Исх 6, 23), а не «Елисавета, сестра Наассонова»… Хотя в отношении наиболее значимых деятелей Священной истории Ветхого Завета, произношение имен которых в масоретском тексте иное, нежели в славянской библейской традиции, таких как «Исаак» («Ицхак» — МТ), «Моисей» («Моше»)… и архим. Макарий, и перевод РБО остаются на позициях, утвердившихся в славянской Библии.

Несколько неопределенно выглядит практика двух переводов в отношении личного, священного божественного имени. У архим. Макария в книгах Бытие и Исход везде читается «Иегова»[43]. В переводе Библейского общества употребление формы «Иегова» чередуется с традиционным именем-заменой «Господь», и подобная практика является характерной для всего «Восьмикнижия». Поскольку такое смешение никак не отвечает исходным библейским текстам (МТ, LXX), выбор перевода РБО в данном случае оказывается несколько произвольным. В книгах: Левит, Числа, Второзаконие, Иисуса Навина, Руфь, далее, выходя за границы Восьмикнижия, всех четырех Царств, первой-второй Паралипоменон у Макария везде стоит «Господь». В остальных книгах, где он находит поддержку в переводе прот. Г.Павского, употребляется форма «Иегова», и соответствие переводу учителя в этом отношении полное. Подобным же образом переведены Ездра и Неемия. Скорее всего, такая непоследовательность вызвана незавершенностью перевода архим. Макария. Действительно, из его переписки становится очевидным, что перевод существовал во многих вариантах и постоянно редактировался. К сожалению, издатели XIX века никак не охарактеризовали публикуемый ими текст в отношении к тем рукописным вариантам, которые у них имелись, поэтому в настоящий момент проследить тенденции перевода и сделать уверенный вывод об окончательном выборе переводчика в этом вопросе представляется затруднительным.

Таким образом, можно констатировать глубокую внутреннюю связь и близость русских переводов первой половины XIX столетия: РБО, прот. Г.Павского, архим. Макария. Можно ли на этом основании утверждать, как это делает Чистович, что перевод архим. Макария «не имеет значение труда самостоятельного»[44]? Скорее эта близость дает основание оценить труд о. Макария в более широком аспекте замысла и характера работы. Очевидно, что архим. Макарий выступает как самостоятельный переводчик. Другое дело, стремился ли он придать своей работе отличительные и индивидуальные черты. Сопоставление переводов позволяет дать однозначно отрицательный ответ на данный вопрос. Определенно не предполагал архим. Макарий и прославится как переводчик Библии. Посылая в Синод свои переводы, он просил, чтобы в случае издания его перевода «не показывали его имени и не означали Алтайской церковной миссии на заглавных листах»[45]. Эта просьба полностью отвечала сложившейся на Руси практике издания Священного Писания без имен переводчиков. Тем более, что это практически всегда был коллективный труд. Таковыми были все издания славянской Библии, подобной же практике придерживались издания русских переводов в проекте РБО. (Опубликованный в 1876 году первый полный перевод русской Библии, «Синодальный», также не называет имен переводчиков, будучи авторизован именем Высшего управляющего органа Русской Церкви, что определяло его авторитет, как санкционированного Церковью перевода.) Задача архим. Макария не в индивидуальности перевода, не в увековечении своего имени как переводчика. Его главная цель  — дать народам Российской империи, русскому в первую очередь, полный и понятный текст Священного Писания. В этом — его миссия несения Слова Божьего народам России. Он стремился завершить дело Российского Библейского общества и прот. Г.Павского.

Работу над переводом архим. Макарий не прекращал до самых последних дней своей жизни. Перевод постоянно редактировался. Важнейшей целью его поездки в Святую Землю было окончание перевода и организация его издания Заграницей, поскольку весь опыт общения с официальными инстанциями свидетельствовал о невозможности напечатать его в России. Предположение о том, что именно таковыми были планы архим. Макария, высказывал Д.Д. Филимонов[46].

История милостиво отнеслась к переводческому наследию архим. Макария — оно не «кануло в лету». Перевод издали. Произошло это после того, как в 1856 году при императоре Александре II был официально возобновлен труд перевода Библии на русский язык. Начало работы над новым переводом было предварено публикациями переводов первой половины века. «Увидели свет» и перевод прот. Г.Павского (частично), и перевод архим. Макария, изданные в академической богословской периодике, как в свое время предлагал апробировать переводы библейских книг их журнальными публикациями архим. Макарий. В 1861 году в журнале «Прибавления к творениям св. отцов» (кн. ХХ) митр. Филаретом было опубликовано письмо о. Макария от 34-го года с мыслями о насущной необходимости русского перевода. Перевод архим. Макария печатали в московском «Православном обозрении» в 1860–1867 годах.  Были изданы книги: Исаии, Иеремии, Плач Иеремии (1860); Иезекииля, Даниила, Иова, Осии, Иоиля, Амоса (1861); Авдия, Ионы, Михея, Наума, Аввакума, Софонии, Аггея, Захарии, Малахии (1862); Песнь Песней, Екклезиаста, Притчей, Бытия (1863); Исход, Левит, Чисел, Второзаконие (1864); Иисуса Навина, Судей, І Царств (1865); ІІ–ІV Царств, Руфи (1866); І–ІІ Паралипоменон, І Ездры, Неемии (1867). Это полностью книги Ветхого Завета в объеме еврейской Библии, за исключением Псалтири, единственной ветхозаветной книги, изданной в переводе РБО. (Оглавление в ПО за 1867 год т. 24: «Вторая книга Ездры в переводе с еврейского архим. Макария» очевидно ошибочно, поскольку это перевод І Ездры.) Таким образом, перевод Ветхого Завета архим. Макария состоял только из еврейского наследия. (Неверно указание Чистовича[47] о том, что изданные в ПО за 1868 год І и ІІ Маккавейские книги переведены архим. Макарием, — в ПО переводчиком назван свящ. А.А. Сергиевский.)

Значение перевода архим. Макария обретается, прежде всего, в ряду общего значения русских переводов этого периода. Они подготовили почву для Синодального перевода. И хотя во второй половине ХІХ века были избраны иные принципы перевода — используя при переводе Ветхого Завета масоретский текст как базисный, Синодальный перевод в значительной степени ориентирован на текст Семидесяти — новый перевод во многом использовал наработки старых. Можно уверенно говорить о преемственности Синодального перевода переводам первой половины ХІХ столетия.


[1] Флоровский Г., прот. Пути русского богословия. Париж, 1937. С. 187.

[2] Так у большинства биографов. Птохов, правда, настаивает на том, что преподобный родился в 1791 году. См.: Птохов П.В. Архимандрит Макарий (Глухарев), основатель Алтайской миссии. М., 1899. С. 6–7.

[3] См.: Филимонов Д.Д. Материалы для биографии основателя Алтайской миссии архимандрита Макария. М., 1888. С. 216.

[4] Цит. по: Птохов П.В. Указ. соч. С. 32.

[5] Цит. по: Филимонов Д.Д. Указ. соч. С. 22.

[6] См.: Харлампович К.В. Архимандрит Макарий Глу­харев. По поводу 75-летия Алтайской миссии. СПб., 1905. С. 19.

 [7] См.: Письма Филарета, митр. Московского и Коломенского, к Высочайшим особам и разным другим лицам. Тверь, 1888. С. 109–112.

[8] Цит. по: Харлампович К.В. Указ. соч. С. 24.

[9] Флоровский Г., прот. Указ. соч. С. 189.

[10] Харлампович К.В. Указ. соч. С. 26–27.

[11] Там же. С. 32–33.

[12] Святитель Иннокентий Московский (Попов-Вениаминов; 1797–1874). Знаменитый миссионер на Алеутских о-вах, Камчатке и Вост. Сибири. Переводил Свящ. Писания на языки: алеутский, корякский и якутский. С 1868 г. митр. Московский. Канонизирован в 1977 г.

[13] Письма Н.И. Ильминского к К.П. Победоносцеву. Казань, 1895. С. 185.

[14] См.: Филимонов Д.Д. Указ. соч. С. 177; Птохов П.В. Указ. соч. С. 90.

[15] Письма архимандрита Макария Глухарева, основателя Алтайской миссии. Казань, 1905. Письмо 66. С. 151.

[16] См.: Птохов П.В. Указ. соч. С. 151.

[17] См.: Харлампович К.В. Указ. соч. С. 83.

[18] Там же. С. 89.

[19] Юбилейный Архиерейский Собор Русской Православной Церкви. Москва, 13–16 августа 2000 года. Сборник докладов и документов. СПб., 2000. С.60.

[20] Письма архим. Макария. Письмо 63.  С. 123–145.

[21] Письма архим. Макария. Письмо 71. С. 178–179.

[22] Там же. Письмо 18. С. 59.

[23] Там же. Письмо 72. С. 186.

[24] Письма м. Филарета… Указ. изд. С. 124. Само письмо о. Макария от 34-го г. м. Филарет впервые издаст в 1861 г., когда начнется публикация перевода Макария,  в журнале «Прибавления к творениям св. отцов», кн. ХХ.

[25] Письма архим. Макария. Письма 74–75. С. 188–198.

[26] Речь идет о первом томе русской Библии, изданном РБО. Его тираж был уничтожен. В обозрениях истории перевода Ветхого Завета РБО можно столкнуться с двумя версиями об объеме сделанного перевода Ветхого Завета: «Восьмикнижии» и «Пятикнижии». Такое смешение происходит из-за того, что первоначально готовились к изданию Пятикнижия, но в связи с последующим решением о печатании полного текста Ветхого Завета в пяти томах объем первого тома определили в восемь книг.

[27] Там же. Письмо 78. С. 205–209.

[28]Эта история нашла свой отголосок в переписке Н.И.Ильминского начала 60-х г., на наш взгляд, примечательный, как отражающий отношение к творчеству архим. Макария в ближайшую к нему, но уже иную эпоху: «Вчера владыка показал нам дело о покойном о. Макарии, именно о его двукратной епитимии при доме Томского преосвященного. Это преосвящ. Антонию [Амфитеатрову] досталось после смерти преосвящ. Афанасия [Cоколова], — он думает передать эти документы в библиотеку Казанской академии. Первый указ Св. Синода громит о. Макария, яко ослушника, за настойчивое ходатайство о переводе Библии на русский язык, другой по поводу его сочинения: Алфавит Библии, — он представил его московскому генерал-губернатору, этот препроводил Протасову, этот сдал в Синод, этот поручил преосвящ. Афанасию [Дроздову], бывшему ректору Петербургской академии, епископу Виницкому. Этот поставил в вину автору опущение догматов, основывающихся на Свящ. Предании. В конце концов о. Макарию велено держаться своих только миссионерских занятий, а не пускаться в другие дела, и саму рукопись сдать в синодальный архив. Там, значит, и доселе она мирно почивает. Интересно бы Вам взглянуть на нее, и нельзя ли как пошевелить дело? Ведь этот труд блаженного Макария, как и все труды его, было бы полезно издать в свет». (Знаменский П. Некоторые материалы для истории Алтайской миссии и участие в ее делах Н.И.Ильминского // Православный собеседник. Казань, 1901. Октябрь.  С. 461–462.) В настоящее время части І–ІІІ «Алфавита Библии» трудами Православной Гимназии во имя прп. Сергия Радонежского г. Новосибирска изданы в «Богословском сборнике» Новосибирской епархии (Вып. 1. Новосибирск, 2005).

[29] Известный церковный писатель и общественный деятель А.М.Муравьев, педантичное благочестие которого  явно было задето, так отзывался о встрече с о. Макарием: «…внезапностью и своими вольными приемами архим. Макарий действительно озадачил нас, кроме разве митрополита Московского, которому подобные приемы, очевидно, были уже известны <…> и чего тут не было наговорено [о. Макарий настаивал на необходимости русского перевода] — и все страшно обличающим и угрожающим карами небесными языком и тоном, не взирая на присутствие двух первосвятителей [вторым был митр. Киевский Филарет (Амфитеатров)], хотя и в домашней беседе…» (Цит. по: Харлампович К.В. Указ. соч. С. 56.)

[30] Письма архим. Макария. Письмо 209. С. 416.

[31] См. Харлампович К.В. Архим. Макарий и тобольские декабристы // Русский архив. 1904 . Февраль.

[32]  Филимонов Д.Д. Указ. соч. С. 192.

[33] Письма архим. Макария. Письмо 71. С. 181.

[34] Там же. С. 182.

[35] Там же. С. 176.

[36] Там же. Письмо 63. С. 135.

[37] Там же. Письмо 71. С. 166.

[38] Там же. С. 182.

[39] Там же. Письмо 73. С. 187.

[40] Там же. Письмо 212. С. 418.

[41] Там же. Письмо 78. С. 209–210.

[42] Чистович И.А. История перевода Библии на русский язык. М., 1997. С. 330.

[43] «Иегова» — искусственная форма прочтения Священного божественного имени, согласно Исх 3, 13–15; 6, 2–3 открытого Моисею, и представленного в еврейском тексте четырьмя буквами yhwh (Священная тетраграмма, Тетраграмматон). Еще в дохристианскую эпоху из благочестивых побуждений охранения этой величайшей святыни от профанного употребления Имя табуируется в произношении и заменяется при чтении соответствующих мест чаще всего на имя ʼăḏōnāy, «Господь». Данная практика замены определяет прочтение Имени во всех древних переводах: LXX — Kurios; Vulg. — Dominus (отсюда и «Господь» в традиции слав. перевода). В масоретском тексте Имя вокализируется гласными от имени-замены, ʼăḏōnāy, что и дает при прочтении «Иегова». Со времени Реформации данная форма постепенно находит себе место в новых европейских переводах, которые делаются с масоретского текста. Только в XIX столетии библеистика окончательно убеждается в ее искусственности (сегодняшняя реконструкция звучания Имени предполагает «Ях(г)ве»). И перевод РБО, и перевод Макария в отношении прочтения Имени следуют еще старой школе.

[44] Чистович И.А. Указ. соч. С.329.

[45] Письма архим. Макария. Письмо 78. С. 209.

[46] См. Филимонов Д.Д. Указ. соч.  С. 193.

[47] Чистович И.А. Указ. соч. С. 240, 319.


Опубликовано 23.12.2014 | Просмотров: 571 | Печать
Система Orphus Ошибка в тексте? Выделите её мышкой! И нажмите: Ctrl + Enter