А. А. Новикова-Строганова. “Один у вас Учитель — Христос”: Н. С. Лесков о Церкви и духовенстве. Часть 1

(Глава из книги. Приводится в сокращении)

“А вы не называйтесь учителями, ибо один у вас Учитель – Христос” (Мф. 23: 8)

Лесковское признание середины 1870-х годов о его “разладе с церковностью” до настоящего времени трактуется излишне прямо­линейно, вырывается из контекста. Между тем в письме Лескова к П.К. Щебальскому, да­тированном 29 июля 1875 года, привлекают внимание знамена­тельные слова: “Более чем когда-либо верую в великое значение Церкви <выделено мной – А.Н.-С.>,но не вижу нигде того духа, ко­торый приличествует обществу, носящему Христово имя” (10, 411).

Освещая эту проблему, следует учесть размышления одного из крупнейших русских философов и богословов первой половины ХХ столетия В.В. Зеньковского “О так называемом бесцерков­ном христианстве”: “Христианство не может быть понято и вос­принято вне Церкви. Почему? Потому, что Церковь, как учит нас ап. Павел (Колос., гл. 1, ст. 24 и Ефес., гл. 1, ст. 23), есть “тело Христово” <…> и что “глава Церкви — Христос” (Ефес., гл. 1, ст. 22)” [2].

Из цитированного выше фрагмента лесковского письма видно, как писатель формулирует своё “верую”, по сути совпа­дающее с девятой частью Символа Православной Веры: “Верую… во единую святую соборную и апостольскую Церковь”. Нужно именно веровать в то, что святость изначально присуща Церкви, что она несокрушима – по слову Христа: “Созижду Цер­ковь Мою, и врата адова не одолеют её” (Мф. 16: 18).

В то же время требуются духовное мужество и большое нравственное усилие, чтобы понять, что святость сущностно пребывает в Церкви, несмотря на то, что со стороны её “человеческой оформленности”, внешней “оболочки” святое может соседство­вать с греховным, “живая реальность Церкви содержит в себе слишком много проявлений непросветлённого и непреображён­ного человеческого естества” [3].

Священнослужитель, по учению Апостола Павла, даже самими немощами своими, от которых не свободен ни один человек “во дни плоти своей”, призван “не соблазнять малых сих”, но наставлять их и духовно поддерживать, “Ибо всякий первосвященник, из человеков избираемый, для человеков поставляется на служение Богу, чтобы приносить дары и жертвы за грехи, Могущий снисходить невежествующим и заблуждающим; потому что и сам обложен немощью” (Евр. 5: 1 – 2). Лесков неустанно подчёркивал ответственное по­ложение духовенства, по поведению которого нередко судят о са­мой Церкви в целом.

Важно отметить, что критика “пороков чиновничьего церковного управления” [4] велась изнутри, а не извне – не из вражеского стана.

Писатель был кровно связан с отеческой верой на генетическом уровне: “Род наш собственно происходит из духовенства, и тут за ним есть своего рода почётная линия. Мой дед, священник Димитрий Лесков, и его отец, дед и прадед все были священниками в селе Лесках, которое находится в Карачевском или Трубчевском уезде Орловской губернии. От этого села “Лески” и вышла наша родовая фамилия – Лесковы” (11, 7). Внук и правнук православных священников признавался в “Автобиографической за­метке” (1882 – 1885?) в своей “счастливой религиозности”: “Религиозность во мне была с дет­ства, и притом довольно счастливая, то есть такая, какая рано начала мирить веру с рассудком” (11, 11).

Отец Николая Лескова – Семён Дмитриевич – завещал пятилетнему сыну: “Никогда ни для чего в свете не изменяй вере отцов твоих”[5], – и писатель хранил этот отцовский завет.

Несмотря на то, что отец Лескова, закончив в своё время курс в духовной семинарии, не стал служителем Церкви, связь его с духовным сословием не прерывалась, и к ней он приобщал своего первенца: “По отцу моему, происходившему из духовного звания, – вспоминал писатель, – я бывал у некоторых орловских духовных и хаживал иногда по праздникам в монастырскую слободку. <…> я мог здесь встречать многострадальных “духовенных”, с детства меня необыкновенно интересовавших” (6, 400; 409).

Мать Лескова была религиозна “чисто церковным образом, – она читала дома акафисты и каждое первое число служила молебны и наблюдала, какие это имеет последствия в обстоятельствах жизни” (11, 11). В рассказе автобиографического характера “Дворянский бунт в Добрынском приходе” (1881) Лесков упомянул: “мою матушку (благодаря Бога поныне здравствующую) прихожане раз избрали “старостихою”, т.е. распорядительницею и казначеею при поправке нашей добрынской церкви” [6].

Пример “очень богобоязненной и набожной матери” (6, 125) подкреплялся православным благочестием бабушки: “она питала неодолимую страсть к путешествиям по <…> пустыням. Она на память знала не только историю каждого из этих уединённых монастырей, но знала все монастырские легенды, историю икон, чудотворения, какие там сказывали, знала монастырские средства, ризницу и всё прочее. Это был ветхий, но живой указатель к святыням нашего края” (1, 53 – 54).

В “иконописной фантазии” “Благоразумный разбойник” (1883) Лесков утверждал, что его “заняла и даже увлекла церковная история и сама церковность” [7].

Возникшая ещё в начале творческого пути наследственная “потребность сказать очень многое” по вопросу о Церкви и духовенстве (“потому что он нам очень близок и мы ему очень сочувствуем” [8], – утверждал начинающий писатель) была воплощена в контексте лесковского творческого мира в целом.

Писателя всерьёз привлекали характеры и личности служителей Церкви, образ их жизни. Первым в отечественной словесности Лесков сумел открыть читателям быт, нужды и проблемы духовенства.В статье “Коварный приём (Два слова “Вестнику Европы”)” (1883) писатель подчеркнул: “я даже по снисходительному суждению “Вестника Европы” немало послужил церковно-исторической науке и имею в духовенстве друзей, расположение которых мне дорого и досталось недаром” [9].

Нельзя не назвать несколько имён православных священнослужителей, современников писателя, оказавших воздействие на формирование его христианского мировоззрения. Влияние на религиозное развитие в детские годы Лескова имел местный священник отец Алексей Львов, который, по воспоминаниям писателя, венчал его отца и мать, крестил его самого и учил Закону Божию [10]. Знаменательно, что в начальной редакции первого лесковского рассказа “Погасшее дело” главный герой носил имя “отец Алексей”.

Лесков был также дружен со многими православными священнослужителями, вёл с ними активную переписку. Русское священство в свою очередь ценило и любило лесковские художественные произведения на религиозно-церковные темы. Так, протопресвитер Морского ведомства Александр Желобовский, состоявший в числе лиц, с которыми Лесков “вёл дружбу и переписывался” [11], преподнёс ко дню рождения писателя “Псалтырь” с дарственной надписью: “Творцу “Соборян”, воспевшему тяжёлый быт русского духовенства, усердно приносит искренний его почитатель дивные песни Давида. С.<вященник> Александр Желобовский. 1873 г., февраля 4” [12].

Старший современник Лескова епископ Игнатий (в миру – Дмитрий Александрович Брянчанинов), любимый и чтимый писателем, стал впоследствии героем его произведений “Таинственные предвестия ” (1885), “Инженеры-бессребреники” (1887).

Показательно, что путь религиозно-нравственных поисков и сам дух христианства, пронизывающий лесковские произведения, во многом совпадает со стезёй духовных исканий, пройденной епископом Игнатием (Брянчаниновым), обаятельная личность которого во всей её духовной силе предстаёт в творчестве Лескова. Раздумья епископа Игнатия о поисках веры и истинного своего призвания, “плач” заплутавшей в этом долгом поиске души, которая не сразу высвободилась и просияла, обретя праведную жизнь в Боге, воспроизводятся в “Инженерах-бессребрениках” с опорой на признания епископа, сделанные в его “Сочинениях” (1886) [13]: “явилась тоска невыносимая по Боге. <…> это было томление души, удалившейся от истинной жизни своей, Бога. <…> Безотчётные чувствования религиозные меня не удовлетворяли: я хотел видеть верное, ясное, Истину. <…> мой ум весь был погружён в науки и вместе горел желанием узнать, где кроется истинная вера, где кроется истинное учение о ней, чуждое заблуждений и догматических, и нравственных ” [14].

Земляком Лескова был Георгий Васильевич Говоров – Феофан Затворник Вышенский (1815 – 1894) – епископ, богослов, публицист, переводчик. Даже оставив епископскую кафедру ради уединённой жизни в Вышенской пустыни, он не прерывал письменного общения с миром, продолжал свой пастырский и миссионерский подвиг как писатель. “Феофан старался всё учение о “христианской жизни” перестроить по началам святоотеческой аскетики”, – указывал о. Г. Флоровский [15].

Важно отметить, что святитель Феофан и Лесков обучались у одного и того же наставника. В годы учёбы Г.В. Говорова в Орловской духовной семинарии богословские науки ему преподавал отец Евфимий Андреевич Остромысленский (1804 – 1887) – впоследствии наставник Лескова в Орловской гимназии.

С особенной теплотой отзывался писатель об этом талантливом преподавателе Закона Божия: “первые уроки религии мне были даны превосходным христианином. Это был орловский священник Остромысленский – хороший друг моего отца и друг всех нас, детей, которых он умел научить любить правду и милосердие” (7, 224 – 225). Он был любимым педагогом Лескова, отсюда очевидно, что и изучение Священного Писания стало для него любимым предметом.

Личность Е. А. Остромысленского и его “добрые уроки” писатель впоследствии не раз с благодарностью вспоминал и литературно сберёг в образах православных священников: например, в святочных рассказах “Привидение в Инженерном замке” (1882), “Зверь” (1883), “Пугало” (1885), “Грабёж”(1887), в хронике “Чающие движения воды” (1867), в “были” “Владычный суд” (1877) и других произведениях.

Писатель не позволял пошатнуть его веру и не боялся открыться в своей любви к православному духовенству. На закате дней – 4 января 1893 года – Лесков делился с Л.Н. Толстым: “я с ранних лет жизни имел влечение к вопросам веры и начал писать о религиозных людях, когда это почиталось за непристойное и невозможное (“Соборяне”, “Запечатленный Ангел”, “Однодум”, и “Мелочи архиерейской жизни”, и тому подобное)” (11, 519).

Таким образом, духовенство явилось “специальным объектом” художественного исследования Лескова. На протяжении своей литературной деятельности он продолжал внимательно изучать всё, что было связано с Церковью и её служителями.

Знаменательно, что первым печатным произведением Лескова явилась заметка о распространении Евангелия на русском языке <“О продаже в Киеве Евангелия”> (1860). Впервые вступивший на литературное поприще автор, ратуя за распространение в русском обществе духа христианства, высказал озабоченность по поводу того, что Новый Завет, тогда только появившийся на русском языке, доступен не каждому. Лесков отметил как “новую” и “радостную” возможность “удовлетворения насущной потребности читать и понимать эту книгу”, переведённую “на понятный нам язык” [16]. В то же время автор заметки с возмущением пишет о книготорговцах, усмотревших в давно ожидаемом “русском” Евангелии всего лишь ходовой товар и сделавших его предметом бессовестной наживы. Лесков особенно огорчён тем, что переведённое на русский язык Евангелие, не попадёт в руки паломников со всей Руси, которые “всегда покупают в Киеве книги духовного содержания”: неимущий киевский “пешеход-богомолец”“принуждён отказать себе в приобретении Евангелия, недоступного для него по цене” [17].

Евангелие и цена, христианская душа и кошелёк – начинающий писатель указал на несовместимость этих полярностей.

Первая корреспонденция Лескова явилась своего рода духовным компасом, указавшим автору магистральное направление всего его творчества. Биограф писателя П.В. Быковотмечал: “случайно или умышленно, но Лесков словно наметил в ней <заметке — А. Н.-С.> программу <…> всей будущей своей деятельности, которая была посвящена на борьбу с неправдою, с невежеством, со всеми тёмными сторонами жизни, на горячую проповедь добра, любви к ближнему, всего светлого, честного, прекрасного” [18].

С тех пор о “важности Евангелия” (11, 233), в котором “есть всё, – даже то, чего нет” (“Новозаветные евреи” – 1884)[19], Лесков размышлял, говорил и писал постоянно – до последних дней своих. По его убеждению, в Евангелии сокрыт “глубочайший смысл жизни” (11, 233). В 1881 г. писатель подготовил “Изборник отеческих мнений о важности Священного Писания. Собрал и издал Н. Лесков”. И уже на склоне лет, в 1891 году, маститый автор признавался в том, что именно “хорошо прочитанное Евангелие ” (11, 509) указало ему истинный путь и собственное человеческое призвание.

Поднятая в первой лесковской заметке проблема оказалась столь животрепещущей, что получила большой общественный резонанс [20]. Написанное “на злобу дня” пережило “сиюминутность” газетного существования. Важность той публикации отмечалась даже и тридцать лет спустя. В 1890 году газета “Новое время” указала на “корреспонденцию из Киева, в которой автор скорбел о том, что в местных книжных магазинах Евангелие, тогда только изданное на русском языке, продаётся по ценам возвышенным, вследствие чего много людей небогатых лишены возможности приобрести книгу слова Божия” [21].

Поразительна высокая интенсивность лесковских пуб­ликаций на темы религии. Так, например, в течение десятилетия 1875 – 1885 годов едва ли не ежедневно появлялись рассказы, очерки, статьи, заметки Лескова, по­свящённые различным аспектам религиозной жизни: идеям, прак­тике, исто­рии и современности. Многие из этих работ малоизве­стны, другие почти полностью забыты. Многое из того, что публиковалось в периодике тех лет, до сих пор не найдено и не собрано. Важно актуали­зировать этот объёмный материал как лесковскую летопись религиозной жизни России.

Уже современная писателю критика выделила как одну из важнейших его заслуг в истории отечественной словесности многосторонний показ русского духовенства – извне и изнутри, со стороны быта и психологии, не только коллективной (как сословия), но и индивидуальной. Так, в некрологе, посвящённом писателю, особо отмечено: “Лескову принадлежит большая заслуга, что он первый ввёл в нашу литературу повествования из быта православного духовенства, которое он осветил со всех сторон, дав нам верную и широкую картину жизни этого своеобразного мира. Он изобразил этот мир в выпуклых типах и сценах, интересных не одной своей внешней стороной, но и в психическом отношении” [22].

Лесков создал множество “уповательных”образов православных священнослужителей.Знаменательно, что первым героем лесковской беллетристики стал сельский священник – отец Илиодор – в дебютном рассказе “Засуха” (1862) (“Погасшее дело”). В подзаголовке писатель указал: «Из записок моего деда».

Дед умер ещё до рождения внука, но Лесков знал о нём от отца и от тётки Пелагеи Дмитриевны: “всегда упоминалось о бедности и честности деда моего, священника Димитрия Лескова” (11, 8), – и, возможно, воплотил в первом литературном опыте некоторые его черты. За этим образом стояла длинная череда предков Лескова – династия священников села Лески Орловской губернии. В герое, открывшем лесковскую “портретную галерею” священнослужителей, предугадывались черты протопопа Савелия Туберозова из романа-хроники “Соборяне” (1872), где был воссоздан идеал православного священства, не имеющий равных в русской литературе.

На прототип отца Савелия Туберозова писатель прямо указывает в “Автобиографической заметке”: “Из рассказов тётки я почерпнул первые идеи для написанного мною романа “Соборяне”, где в лице протоиерея Савелия Туберозова старался изобразить моего деда, который, однако, на самом деле был гораздо проще Савелия, но напоминал его по характеру” (11, 15).

Знаменательно, что дневник отца Савелия – “Демикотоновая книга” – открывается датой 4 февраля 1831 года – это день рождения Лескова. Так писатель биографически “включает” себя самого в заветный текст дневника своего героя – бесстрашного проповедника слова Божия; являет свою родственную и духовную сопричастность “мятежному протопопу”.

Отец Илиодор в “Засухе” – столь же привлекательный и сильный образ. Имя его созвучно имени пророка Илии. Священнику из российского захолустья видятся те же вещие сны, что и фараону в Библии (Бытие. 41: 1 – 7): “увидел семь коров тучных и семь сухощавых и смутился, что видит сон не по чину” [23], – со смиренным лесковским героем будто общается Сам Господь Бог.

Сельский священник – настоящий батюшка для крестьян, живущий их жизнью, их нуждами; бескорыстный, готовый без всякой мзды отпевать молебны о дожде, дабы предотвратить неурожай и голод; доброжелательный, участливый, отечески заботливый. Но он может быть и настойчивым, и гневным, когда отговаривает крестьян от их варварских языческих затей. Отец Илиодор становится действительно отцом и спасителем своим “малосмысленным” “детям” – прихожанам, выступает за них ходатаем, спасая от каторги.

О пастырском служении – “учить, вразумлять, отклонять от всякого <…> вздора и суеверий” (114) – размышляет герой. Но с горечью он вынужден признать, что “наши православные пастыри, верно, больше… пастухи”: “Ещё бы, загнали попа в село без гроша, без книги, да проповедника из него <…> требовать” (114).

Уже в самом первом своём беллетристическом опыте Лесков наметил основные линии в изображении Церкви и священнослужителей, ставшие ориентиром в дальнейшем художественном исследовании заявленной темы. Писатель восхищается духовными светочами – православными подвижниками: “вашими святыми молитвами, как шестами, подпираемся” (110), – и в то же время недвусмысленно выставляет напоказ пороки людей, считающих себя причастными Церкви, но не следующих своему высокому духовному предназначению. Поднятые в дебютном рассказе Лескова проблемы остались ведущими и в зрелом творчестве писателя.

В своей первой большой повести “Овцебык” (1862) писатель лирически вдохновенно воспроизвел свои детские опыты православного благочестия, поездки по святым местам и монастырям вместе с бабушкой – “очень религиозной старушкой” (1, 53).Здесь так много личных, дорогих Лескову воспоминаний, что это дало право сыну писателя назвать повесть “беллетристически-биографической вещью”. Тональность этих воспоминаний – элегическая и очень светлая: “Беззаботное, милое время! Благословенье тебе, благословенье и вам, дающим мне эти воспоминания” (1, 58).

Лесное монастырское озеро – это чистый источник, воды которого омывают душу. А те, кто живёт здесь, –“некнижные” (то есть неграмотные) иноки отец Сергий и отец Вавила: один – поэт, художественная натура, другой – практик, рукодельник (подобно тургеневским типам Хоря и Калиныча), – полны любви, доброжелательности, снисходительности к людям. Таковы и оживающие герои воспоминаний Лескова – молодые послушники, с которыми маленький богомолец “барчук Миколаша” распевает монастырские песни: “Как шёл по пути молодой монах, а навстречу ему Сам Иисус Христос” (1, 57 – 58).

Песни, сказки, рассказы странников о походах “на богомолье к Николаю-угоднику амченскому”, “то есть “мценскому”, от г. Мценска, где есть резная икона св. Николая” (1, 60), – всё это “нестерпимо интересно” (1, 61) Лескову. Именно к этой иконе пошлёт он на поклон непревзойдённых русских мастеров – героев своего знаменитого “Сказа о тульском косом левше и о стальной блохе” (1881) – перед началом их “безотдышной работы”.

В пожилом послушнике Тимофее Невструеве, который “исходил, кажется, всю Русь, был даже в Палестине, в Греции”, слыл “за непобедимого силача” и всегда собирался “на войну за освобождение христиан” (1, 59), предсказан главный герой повести “Очарованный странник” (1873) Иван Флягин – богатырь-черноризец с его последним “очарованием”– “помереть за народ”.

Пленительное обаяние “монастырских глав”“Овцебыка”, в которых Лесков говорит о “тёплой животворящей вере во многое, во что так сладко и уповательно верилось” (1, 68), не могло не воздействовать на русскую прозу. Уже в XX столетии отзвуки отчётливо различимы в лиризме “Богомолья” и “Лета Господня”. У Ивана Шмелёва представлена “лесковская” ситуация: как “русские дети к Богу ходили и как Господь их обласкал и утешил”[24]. Иван Ильин писал, что богомолье “выражает самое естество России – и пространственное, и духовное… Это её способ быть, искать, обретать и совершенствоваться. Это её путь к Богу. И в этом открывается её святость”[25].

Лесков написал множество тёплых – “преутешительных” – образов служителей Православия. Таковы, например, праведный старец Памва – “беззавистный, безгневный” (1, 436): “согруби ему – он благословит, прибей его – он в землю поклонится” (1, 438) в “рождественском рассказе” “Запечатленный Ангел”(1873); архиепископ Нил и “монашек такой маленький, такой тихий” (1, 345), “человек преутешительный”, взысканный “Божиею милостью” (1, 346), отец Кириак в повести “На краю света” (1876), совершенно необычной в традиционном жанровом составе русской прозы: вся повесть напоминает чистую молитву во славу Божию,увенчанную в финале единодушным “Аминь!”, и в совокупности с “былью” “Владычный суд. Pendantк рассказу “На краю света”” (1877) составляет дилогию “Русские богоносцы” (1880).

Православная Церковь, несмотря на все нападки со стороны радикалов, была и продолжала оставаться не только корневой основой национальных духовных традиций, русской культуры, искусства, но прежде всего – носительницей христианского идеала, “голосом совести” русских людей. Большинство населения России (по крайней мере – номинативно) были православными христианами, и Церковь являлась для них источником христианства.

Однако отношение к духовенству было разнородным. Помимо открытой враждебности со стороны противников религии, священнослужителям приходилось сталкиваться с высокомерием, нередко – с пренебрежительным, покровительственным тоном со стороны дворянства и государственной бюрократии, что показал Лесков уже в “Засухе”.

“Бедный поп” принуждён терпеть надругательства и со стороны церковных, и со стороны светских властей. В губернском городе “предстательствующий” за своих прихожан отец Илиодор сталкивается с поголовной коррупцией на всех ступенях церковной иерархической лестницы. Чтобы только узнать, можно ли встретиться с секретарём консистории, он должен дать причётнику взятку. Не отстаёт и регент: “Две головы <сахару – А.Н.-С.> и фунт чаю они завсегда принимают” (111). Выясняется, что секретарь ныне “лих”, “просто в подобии змея желтобрюхого” (110). Под стать ему и архипастырь первого рассказа Лескова – “строгий и суровый”: “у него одно про всех угощение: много не говорит, а за аксиосы да об стол мордою” (111).

Совсем уж звероподобен губернатор: “кричит, орёт, брыкает, хвостом машет и из живых лиц творит со слюною своею брение” (111). Евангельское слово “брение”– пыль, смешанная с “плюновением”, которым Христос исцелил слепорожденного (см.: Ин. 9: 6), – создаёт здесь намёк на антихриста, смешивающего с грязью живые лица. Образ подкрепляется рядом красноречивых глаголов-характеристик: “брыкает” (то есть имеет копыта), “хвостом машет” – всё это устойчивые атрибуты “врага человеческого”.

В художественно-образной системе рассказа власти предстают как силы инфернальные. О губернаторе отец Илиодор “и подумать не смел, потому что губернатор был в то время всякому человеку всё равно что Олоферн” (111). Библейское сравнение весьма выразительно: “Книга Иудифь” ярко представляет образ “воителя”, наводившего на целые народы ужас своей бесчеловечной жестокостью.

Следует заметить, что высокопоставленные чиновники – чаще всего немецкого происхождения – с высокомерием относились к православному духовенству. Так, в “Соборянах” протопоп Савелий Туберозов занёс в свой дневник запись о том, что губернатор, “яко немец, соблюдая амбицию своего Лютера, русского попа к себе не допустил” (4, 34).

Помещик провинившихся крестьян, к которому обращается отец Илиодор, соглашается прикрыть дело за взятку в тысячу рублей. Здесь священник подвергается новым унижениям: “его осиятельство” (115) долго держит батюшку в сенях; приняв, не встаёт с кресел, не просит благословения, разговаривает с нескрываемым высокомерным презрением.

В новелле “О безумии одного князя” из цикла “Заметки неизвестного” (1884) героиня, получившая прозвище “мадемуазель попадья” [26], после смерти мужа-священника “пристала к хору поющих цыган” и вскоре “вышла замуж за богатого князя, который ни за что бы на ней не женился, если бы она была вдовая попадья, а не свободная цыганка” (7, 357). В конце повествования рассказчик язвительно замечает: “Так-то светского звания люди, в нелепом своём пренебрежении к роду духовных, сами себя наказуют и унижают свой собственный род, присоединяя его даже лучше к цыганству” (7, 358).

“Неестественность отношений нашего общества к духовенству, всю безучастность к этому сословию”, а также “несправедливость огульного обвинения нашего духовенства” (10, 234) отмечал Лесков.

Не уходя от Церкви, Лесков с присущей его человеческой натуре “нетерпячестью” начинал “расчищать подходы к храму”, в котором, по его убеждению, должны служить только чистые сердцем и высокие помыслами, наделённые высочайшей духовностью слуги Божии. Будучи глубоко уверенным в том, что христианские основания Православной Церкви непоколебимы: “Мы имеем право считать её ещё живою и способною возродиться и исполнять своё духовное служение русскому народу, а потому и говорим о ее нуждах” (6, 577), – писатель обладал полнотой морального права, чтобы указать на недостатки свя­щеннослужителей, призванных к высокой роли пастырей духов­ных.

Эта тема озвучивается в художественных произведениях; взволнованно пишет о ней Лесков во множестве очерков и публицистических статей: “О кресте Сергия Радонежского”, “Бродяги духовного чина”, “О сводных браках и других немощах”, “Несколько слов по поводу записки высокопреосвященного митрополита Арсения о духоборческих и других сектах”, “Патриаршие повадки”, “Чудеса и знамения”, “Турки под Петербургом”, “Великопостный указ Петра Великого”, “Церковные интриганы”, “Праздник невежд”, “Безбожные школы в России” – и многих других.

В статье 3-го и 4-го номеров журнала “Гражданин” за 1875 год “О сводных браках и других немощах” писатель открыто поимено­вал “немощи” церковного духовенства, которое поселяет к себе “неуважение <…> своими доносами, нетерпеливостью, ма­лосведущностью в Писаниях, так называемою “слабостью жизни”, любостяжанием и неумением чинно служить, что дохо­дит у нас теперь до самых крайних пределов” [27].

Особо выделено Лесковым неумение и нежелание церковников “чинно служить”, что не может не отталкивать прихожан. На эту “немощь” указал также “высокопочтенный иеромонах Чудова монастыря отец Пафнутий”. Высокий духовный авторитет “даровитого и горячего миссионера” (73) подкрепляет наблюдения и выводы Лескова: «О. Пафнутий писал в своём отчёте, что многие священники служат крайне спешно и небрежно, а “кучерявые дьяконы даже не умеют внятно читать”» (73).

Всё это истребляет благообразие даже в общенациональных центрах духовной жизни, что отзывается в писа­теле и тревогой, и глубокой душевной болью: “Счастливого исключения в этом случае не являют даже ни Лавра, ни Михайлов­ский монастырь, где перед мощами ежедневно отправляется множество молебнов и, Боже мой, как они отправляются!..” (73). Не­уместную поспешность и торопливость в проведении церковной службы Лес­ков обозначил выразительным эмоционально-экспрессивным словом-образом “скорохват”: “Этого “киевского скорохвата” не стерпеть не только раскольникам, привыкшим к служению строгому, но даже не снесть его и нам, приученным ко всякому “скорохвату” <…> у нас худо служат <…> у нас слабо живут, и всё это, к сожалению, правда” (73), – подводит писатель безрадостные итоги.

В письме И.С. Аксакову от 1 января 1875 года Лесков говорит, что в Киеве, куда “сходятся летом богомольцы со всей Руси <…>, небрежение в богослужении и наглость в обирательстве неописуемы. <…> они уже так изучились “скорохвату”, что не умеют служить лучше” (10, 374).


Примечания:

[1] Лесков Н.С. Собр. соч.: В 11 т. – М.: Гослитиздат, 1956 – 1958. – Т. 11. – С. 300. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием тома и страницы.

[2] Зеньковский В.В. Основы христианской философии. – М.: Канон, 1997. – С. 483.

[3] Там же. – С. 495.

[4] Дунаев М.М. Православные основы русской литературы ХIХ века. Дисс. в форме научного доклада… докт. филол. наук. – М., 1999. – С. 39 – 40.

[5] Лесков А.Н. Жизнь Николая Лескова: По его личным, семейным и несемейным записям и памятям: В 2-х т. – М.: Худож. лит., 1989. – Т. 1. – С. 57.

[6] Лесков Н.С. Дворянский бунт в Добрынском приходе // Лесков Н.С. Легендарные характеры. – М.: Сов. Россия, 1989. – С. 522.

[7] Лесков Н.С. Благоразумный разбойник // Лесков Н.С. О литературе и искусстве. – Л., 1984. – С. 191.

[8] Лесков Н.С. <Об отношениях современной светской литературы к литературе духовной> // Лесков Н.С. Полн. собр. соч.: В 30 т. – Т. 1. – М.: ТЕРРА, 1996. – С. 622.

[9] Исторический вестник. – 1883. – № 5. – С. 488.

[10] Лесков Н.С. Русские демономаны // Лесков Н.С. Русская рознь. Очерки и рассказы (1880 и 1881). – СПб, 1881. – С. 228.

[11] См.: Фаресов А.И. Против течений. Н.С. Лесков. Его жизнь, сочинения, полемика и воспоминания о нём. – СПб., 1904. – С. 81.

[12] См.: Псалтырь. – СПб., 1871 (610 / 73) – книга из личной библиотеки писателя хранится в Доме-музее Н.С. Лескова в Орле.

[13] См.: Жизнеописание епископа Игнатия Брянчанинова, составленное его ближайшими учениками в 1881 г. // Игнатий (Брянчанинов), епископ. Сочинения. – Т. 1. Изд. 2. – СПб., 1886. – С. 3 – 14.

[14] Игнатий (Брянчанинов), епископ. Сочинения. – Т. 1. Изд. 2. – СПб., 1886. – С. 553 – 554.

[15] Флоровский Г. Пути русского богословия. – Париж, 1983. – С. 395 – 396.

[16] Лесков Н.С. Корреспонденция (Письмо г. Лескова) // Лесков Н.С. Полн. собр. соч.: В 30 т. – М.: ТЕРРА, 1996. – Т. 1. – С. 149.

[17] Лесков Н.С. <О продаже в Киеве Евангелия> // Лесков Н.С. Полн. собр. соч.: В 30 т. –М.: ТЕРРА, 1996. – Т. 1. – С. 147.

[18] Быков П.В. Н.С. Лесков. Воспоминания // Всемирная иллюстрация. – 1890. – № 20 (112). – С. 333.

[19] Лесков Н.С. Новозаветные евреи (рассказы кстати) // Новь. – 1884. – Т. 1. – С. 72.

[20] Заметка была опубликована без подписи в газете “Указатель экономический ” (1860. –№ 181. – Вып. 25. – С. 437). В очередном номере “Указателя экономического” (1860. – № 186. – Вып. 30. – С. 508) появляется новая неподписанная заметка на ту же тему. С подписью: Николай Лесков – напечатана “Корреспонденция (Письмо г. Лескова)” // Санкт-Петербургские ведомости. – 1860. – № 135. – 21 июня. – С. 699 – 700. Эта же работа была перепечатана под заглавием “Нечто о продаже Евангелия, киевском книгопродавце Литове и других” // Книжный вестник. – 1860. – №№ 11 – 12. – С. 105 – 106.

[21] Б.п. // Новое время. – 1890. – № 5139. – 21 июня. – С. 3.

[22] Орловский вестник. – 1895. – 25 февраля. – № 52.

[23] Лесков Н.С. Засуха // Лесков Н.С. Полн. собр. соч.: В 30 т. – М.: ТЕРРА, 1996. – Т. 1. – С. 112. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием номера страницы.

[24] Шмелёв И.С. Богомолье. – М.: Православное слово, 1997. – С.11.

[25] Ильин И.А. О “Богомолье” И. С. Шмелёва // Шмелёв И.С. Богомолье. – М.: Православное слово, 1997. – С. 9 – 10.

[26] См. также незавершенный рассказ Н.С. Лескова “Мадемуазель попадья” // Литературное наследство. – Т. 101. – Кн. 1: Неизданный Лесков. – М.: Наследие, 1997. – С. 474 – 482.

[27] Лесков Н.С. О сводных браках и других немощах // Гражданин. – 1875. – № 3. – С. 73. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием номера страницы.


Опубликовано 02.04.2015 | Просмотров: 335 | Печать
Система Orphus Ошибка в тексте? Выделите её мышкой! И нажмите: Ctrl + Enter