Возраст обступающего одиночества

Возраст обступающего одиночества

Что же такое старость – время для маленьких радостей и размышлений? Или внезапный вакуум – ты один в мире и пытаешься понять, что тебе делать со своей жизнью? Ты никому, в общем-то, особо не нужен, но в поисках нового смысла появляется время для Бога, собаки и Шуберта.

Старость – это…

Человеческая жизнь стала дольше. Дольше стал подростковый возраст (некоторые ученые даже предлагают продлить его до 24 лет), дольше – время, приходящееся на возраст старения и старости. Старость нынче положено встречать активно: в хорошей физической форме, на отличной позиции в бизнесе, в окружении многочисленной любящей семьи. Получать второе, третье, десятое высшее образование, предаваться любимому хобби, много путешествовать. На самом деле старение приходится встречать в растерянности и одиночестве.

Это, кажется, в самом деле новый подростковый возраст. И человек входит в него таким же неподготовленным и уязвимым, как и в свою далекую юность.

Впрочем, я о своем, о девичьем: я много понимаю про тоску по несбывшемуся последнему ребенку и по несуществующим внукам, которые неизвестно когда будут (и будут ли), и мало – про пресловутый красный «порше», анекдотический атрибут стареющего мужчины.

…когда не узнаешь себя в зеркале

Прежде всего, меняется тело. Это уже не тот ловкий и привычный инструмент, которым мы привыкли пользоваться. Оно ветшает и устает. Болит в десяти местах одновременно – нормально. На принуждение к бессонным ночам и авралам оно реагирует теперь как валаамова ослица: останавливается, перестает функционировать и внятно сообщает, что с ним так нельзя. Да и сами мы понимаем, что мало на свете такого, ради чего надо не спать ночью, если это не ради близких. Дедлайны – точно нет.

Тело – это осел, сказал кто-то из святых отцов. И это старый осел. Когда-то надежный, а теперь старый и упрямый. Старая машина, у которой кончился гарантийный срок – при надлежащем уходе еще послужит, но уже не погоняешь. А внутри этого ветшающего тела по-прежнему живет совсем молодое существо, которое теперь трагически не узнает себя в зеркале.

Это как раз тот возраст, когда подруги начинают худеть – не беспорядочно, к лету, под новый купальник: ой, опять пирожных наелась, ну ничего, в следующий раз – а упорно и всерьез: просто потому, что понимают, что старому ослику не вынести лишней нагрузки. И еще – что хочется подтянутой, красивой старости.

Это как раз тот возраст, когда еще трудно смириться с тем, что лицо обвисает, что появляются морщины, что седины все больше. Еще не пропала вера в регидратационные кремы и гиалуроновую кислоту, но уже приходится выстраивать стратегию: собираюсь ли я стареть натурально или удерживать молодость искусственно. Буду ли я красиво седеть или красить волосы. Буду ли я их красить в натуральный цвет или сделаю себе, наконец, сине-зеленые пряди, раз уж в молодости не сделала. Потому что сейчас уже совершенно наплевать, кто что об этом подумает. Нам уже не надо нравиться окружающим – только себе. Собственно, все это только для себя и делается.

…привыкаешь терять

Потому что это возраст обступающего одиночества.

И вот это самое главное в старении – это, а не обветшание телесной оболочки. Я (ужасно трудно почему-то писать «я», не сбиваясь на обобщающее «ты» или «мы» – хотя, наверное, это не только я, но и ты, и мы, и все, кто проходит через это второе взросление) – я уже выполнила свою физиологическую задачу: вырастила детей, дети стали взрослыми, ушли во взрослую жизнь. Мама им еще нужна – но так, как всякому взрослому нужна мама: для тепла, для подзарядки батареек. Время от времени прикоснуться, обрадоваться, жить дальше. Мама уже не может обольщаться тем, что живет для них. Надо задумываться о смысле собственной жизни.

Я еще нужна маме, и мама нужна мне. А папы уже нет. А мои сверстницы уже обнаруживают: я теперь самая старшая. Я теперь на переднем крае, передо мной никого. Уже нет взрослых, у которых можно что-то спросить.

Мы учимся терять. Мы изучаем науку расставанья все глубже, все серьезнее. Мы учимся жить в постоянном присутствии болезни и смерти, ясно понимая, что и сами смертны, и что впереди уже меньше, чем позади.

И все чаще приходится задавать себе вопрос: а зачем это все было? Зачем это все сейчас? Что я делаю тут, на этой земле, зачем я сюда пришла? Затем, чтобы родить этих детей? Чтобы любить этого мужчину? Чтобы делать эту работу? Чем оправдаюсь, что оставлю после себя? Какой смысл был во всей этой жизни?

Возраст обступающего одиночества

Flickr / Florian Schwalsberger

И еще оказывается, что любимый и единственный, с которым собирались жить долго и счастливо и умереть в один день – он тоже уходит. У кого-то в мир иной, а у кого-то – в свою жизнь. Он тоже через это все проходит – через старение, предательство тела, одиночество и разочарование. Он тоже пытается научиться жить заново. Он находит новую работу, новую страну, новую жену, строит новый дом, покупает новую машину. Иногда заводит новых детей.

…и надо учиться жить одной – перед Богом

Эта новая жизнь – «когда так много позади всего, в особенности горя» – это внезапный вакуум. Новое, как в юности, экзистенциальное одиночество: ты один в мире и пытаешься понять, что тебе делать со своей жизнью.

В этой новой жизни человек, в общем, никому особенно не нужен. Родные без него выживут. На рынке труда его уже считают ригидным, неспособным освоить новые технологии, учиться не берут, «потому что после сорока учиться чему-то уже трудно», собственными ушами слышала. А с другой стороны – надоедает доказывать, что ты особо необходимый работник, затыкать собой каждую дыру в проекте, сидеть ночами: вдруг становится понятно, что время – ограниченный ресурс, и его все меньше. Перед глазами все время песочные часы, и песочек сыплется, и внизу его все больше, а вверху все меньше. Сидишь на каком-нибудь дурацком совещании – а он сыплется…

Эта новая жизнь – она какая-то немножко посмертная. В ней уже нет привычной повседневности: никого не надо поднимать утром, никому не надо варить обед и ужин. Не надо ходить на родительские собрания, не надо никого ругать за грязные носки в комнате. Можно реже делать уборку и почти не готовить.

В ней вдруг появляется время, которое можно потратить на работу или маникюр, а можно на что-то осмысленное, но сперва надо сообразить: осмысленное – это что? А может, работа или маникюр – это и есть осмысленное? Потому что маникюр – это маленькая радость, а работа – это и есть польза, которую ты можешь принести? А должна ли ты приносить пользу? Кому? Зачем? Должна ли отказываться от мелких радостей? Кому должна?

В этой новой жизни ты остаешься наедине с собой и Богом – от Которого уже хватит прятаться, теперь у тебя есть время, даже когда его у тебя старательно нет, потому что ты уже забила в ежедневник сто проектов параллельно – и уже заранее провалила один, потому уже сейчас понятно, что нельзя быть одновременно на трех работах в двух городах, и это все, кстати, на Страстной.

Это пауза – время тишины, молчания, когда изнутри должно что-то прорасти, чему пока нет названия. Когда никуда не идешь, потому что не знаешь, куда.

Когда просто живешь здесь и сейчас, потому что не имеешь ни малейшего представления про завтра (да-да, в ежедневнике все записано, но какая разница). Потому что вот прямо здесь и сейчас есть этот текст, спящая собака и Шуберт в наушниках.

А про завтра я не знаю.

Марина Виноградская

Pravmir.ru


Опубликовано 13.03.2018 | Просмотров: 162 | Печать

Ошибка в тексте? Выделите её мышкой!
И нажмите: Ctrl + Enter