Сергей Голицын: Как я учился на писателя

Сергей Голицын: Как я учился на писателя
Их презирали, над ними смеялись, их ссылали в лагеря, запрещали жить в крупных городах, их назвали «бывшими» – но некоторым из них удалось выжить. Как складывалась судьба тех людей, кто некогда составлял высшее общество Российской империи? Об этом Сергей Голицын рассказал в «Записках уцелевшего» – воспоминаниях о жизни большой дворянской семьи и ее многочисленной родни. Публикуем отрывок из этой книги, которая вышла в издательстве «Никея».

Сергей Михайлович Голицын (1909-1989) – писатель, один из представителей знаменитого старинного княжеского рода. Как и все «бывшие», лишенный в то время права получить высшее образование, он самостоятельно выучился на топографа, принимал участие в строительстве канала Москва – Волга, прошел военным строителем всю войну. Но мечтал с детства о другом: сквозной нитью через весь роман проходит страстное желание стать писателем.

Мечте дано было осуществиться только во второй половине жизни. Автор множества популярных книг (самая известная из них – «Хочу быть топографом»), рассказов для детей, беллетризованных биографий, он трудился над «Записками уцелевшего» 10 лет и считал этот мемуарный роман главным своим делом.

…Сколько раз в моей жизни решающую роль играли поразительные случайности! Порой из-за ничтожной мелочи круто поворачивалась моя судьба.

В августе 1927 года отец и мать отправились в гости к двоюродной сестре отца – Елене Михайловне Лосевой. Разговорились, и тетя Лёля начала рассказывать, в каком интересном вузе учится ее старшая дочь Аля, какие там замечательные профессора, и уже на второй курс она перешла. На вопрос моей матери, что это за вуз, отвечала сама студентка, а моя троюродная сестра Аля:

– Это Высшие государственные литературные курсы, сокращенно ВГЛК, там за четыре года готовят писателей, поэтов, критиков и литературоведов.

Рассказывала Аля с таким увлечением, что мои родители решили – надо на них устроить не только меня, но и мою сестру Машу, которая весной благополучно сдала экстерном за 7 классов средней школы и не знала, что делать дальше.

Через несколько дней Маша, Ляля Ильинская и я сидели в просторном вестибюле бывшего здания 4-й мужской гимназии на Садовой-Кудринской – писали заявление и заполняли анкету. Анкета была не очень длинная и, разумеется, с самым важным в те времена вопросом: «Ваше социальное происхождение»… Тогда еще не придумали дополнять этот каверзный вопрос тремя еще более каверзными словами в скобках: «Бывшее сословие родителей». Поэтому мы не колеблясь отвечали:

«Отец служащий, мать домашняя хозяйка».

Я мечтал быть писателем. Ляля Ильинская мечтала быть поэтессой, а сестра Маша поступала с нами «за компанию». Вступительных экзаменов было четыре: русский письменный, русский устный, один из языков и политграмота. Никакой математики, никакой физики, к нашей радости, не требовалось.

…Сочинение мы писали усердно; хорошо ли, плохо ли – не знаю. Я вообще сомневаюсь, что кто-либо проверял наши листки. Мы их подали и больше не видели. По русскому устному нас экзаменовал не старый еще профессор Иван Никанорович Розанов, впоследствии прославившийся как библиофил, обладатель лучшего в нашей стране собрания сочинений поэтов. О чем он меня спрашивал – не помню. Меня поразило его умное лицо – проницательные, глубоко сидящие глаза и выдающиеся вперед челюсти с оскаленными зубами.

Сергей Голицын: Как я учился на писателя

Иван Никанорович Розанов.

Французский язык мы знали, наверное, лучше всех других абитуриентов. Нас экзаменовала старушка явно из бывших – Воронцова-Вельяминова; убедившись, что мы бойко переводим и разбираемся в многочисленных passe, она быстро нас отпустила.

У экзаменатора по политграмоте Грановского свирепые очки сидели на голом и длинном, как морковка-каротель, бритом лице. Был он сам длинный, длиннорукий, одетый в отличие от многих бородатых профессоров в хороший костюм. Вид его внушал нам ужас. «Никого не пропущу!» – казалось, говорила вся его долговязая фигура. Спрашивал он меня долго, презрительно поблескивая стеклами очков. Кое-как, запинаясь, я всё же ответил.

После меня пошли вместе Маша и Ляля. Я был убежден, что обе они провалятся с треском. Ведь они же ни черта не знали. Нет, вышли сияющие, выдержали. Думаю, что их выручили не столько знания, сколько их миловидные личики.

* * *

Итак, мы поступили в вуз, получили по голубой карточке с надписью, что такой-то является студентом ВГЛК.

Я – студент! И мы у врат царства знаний! Я чувствовал себя счастливейшим юношей на свете. Буду учиться на писателя! Теперь уж обязательно стану писателем.

Нам объявили, что занятия у нас будут вечерние, по четыре, по пять лекций ежедневно, кроме воскресений. Значит, студенты, где-либо работающие, могут посещать лекции. Лекции, а не уроки, – это звучит здорово!

…Вот на дверях табличка – 1-й курс. Мы вошли, я впереди, потом Ляля, потом Маша. Днем тут был обыкновенный класс обыкновенной школы. Но для нас эта просторная комната называлась аудиторией.

В комнате в три ряда стояли столы со скамьями. На каждой скамье сидело по три студента. Я поискал глазами свободные места. Наверное, приди мы десятью минутами раньше, таких свободных скамей нашлось бы больше. А тут незанятыми оказались лишь в первых двух рядах. Я мог бы выбрать любую из шести скамей, но выбрал в ближайшем к окну ряду. В том незначительном факте, что я выбрал именно эту скамью, была чистая случайность. Приди мы десятью минутами раньше, судьба моих младших сестер Маши и Кати – в будущем сложилась бы совсем иначе, обе они вышли бы замуж за других людей и, следовательно, их потомство, столь сейчас многочисленное, оказалось бы совсем иным… Но я забежал вперед на целых шесть лет.

Итак, мы сели: ближе к окну – Ляля Ильинская, сестра Маша – посреди, я – с краю. Столь бойкие в другой обстановке, обе они притихли, не смели поднять глаз. Я оглядел аудиторию. Набралось около сотни молодых девушек. Неужели среди них находятся будущие Пушкины и будущие Толстые?..

…Вошел высокий пожилой мужчина с бородкой, представился завучем – его фамилия Буслаев, он внук известного филолога прошлого столетия профессора Ф. И. Буслаева и будет у нас читать древнерусскую литературу. Он продиктовал нам расписание лекций… Дух захватывало, когда я писал наименование дисциплин: эстетика, стихосложение, поэтика, теория прозы, языкознание, психология творчества, история искусства, литературы – древнегреческая, немецкая, древнерусская… Наверное, большая часть студентов поморщилась, когда мы узнали, что будут у нас целых три политграмоты – история партии, политическая экономия и экономическая политика. Этим дисциплинам отводилось десять часов в неделю.

Так мы начали ежедневно по вечерам ходить на лекции, садились на ту же скамью, а сзади нас садились те же три молодых человека.

* * *

Не все профессора читали хорошо. Буслаев сумел из «Слова о полку Игореве» вышелушить всю поэзию и превратил бессмертные строфы в такую схоластику, что у нас глаза слипались на его лекциях.

…Но были у нас и совсем иные профессора, из коих многие еще до революции считались выдающимися учеными. К концу лекций сердце у меня готово было выскочить от восторга – так блестяще, остроумно, вдохновенно многие их них передавали нам частицы тех знаний, какими были сами увлечены с юных лет… У иных я запомнил даже интонацию их голосов – настолько незабываемым было впечатление от их лекций.

Сергей Голицын: Как я учился на писателя

Григорий Алексеевич Рачинский.

Григорий Алексеевич Рачинский читал нам немецкую литературу. В прошлом был он ближайшим последователем Владимира Соловьева. После смерти философа издал его полное собрание сочинений, был близок с символистами, особенно с Валерием Брюсовым. А с виду он больше всего напоминал Гомера, которому боги, однако, оставили чуточку зрения, – Гомера старого, вдового и потому неухоженного, одетого в засаленную черную куртку и в помятые брюки.

Он начал рассказывать нам о древнегерманской мифологии, потом перешел на Нибелунгов и застрял на их подвигах на целых полгода. Он говорил громким, слегка сиплым, вдохновенным голосом, отчеканивая каждую фразу. Когда же кончал говорить, у многих из нас горели глаза, и сам я выходил в коридор с головокружением.

Сергей Голицын: Как я учился на писателя

Сергей Михайлович Соловьев.

…Сергей Михайлович Соловьев – внук историка, племянник философа, поэт, друг Блока и Белого, после 1917 года католический патер – читал нам древнегреческую литературу. Он был похож на Иисуса Христа, как его изображают на иконах XIX века фряжского письма, – русая бородка и большие задумчивые и печальные глаза, в которых словно угадывались будущие страдания их обладателя. Он читал свои лекции последний семестр; летом 1928 года его арестовали, в тюрьме он сошел с ума и через какое-то время умер в сумасшедшем доме…

Борис Николаевич Грифцов читал нам французскую литературу. Блестящий, остроумный, он смаковал, приводя неприличные цитаты из Рабле, из стихов менестрелей. Благодаря ему я полюбил Вийона и Ронсара.

…Алексей Алексеевич Сидоров – высокий, элегантный, совсем молодой – читал нам историю искусств… Он поведал нам об искусстве Египта, Ассирии и Вавилонии, Греции и вдруг совершенно неожиданно нам объявил, что следующую лекцию посвятит искусству Атлантиды. Скептики сомневаются, существовала ли вообще та таинственная страна, а Сидоров, сопоставляя искусство Мексики с искусством Египта и Этрурии, находил в них общие черты, и перед восторженными глазами слушателей развернул вполне убедительную картину исчезнувшего, сказочно прекрасного мира.

Поблескивая стеклами пенсне, он помог мне понять и полюбить искусство средневековья, искусство раннего Возрождения. Тогда он только что приехал из-за границы и время от времени щеголял перед нами фразами вроде: «когда я фланировал по Шан-Зелизе» или «когда я стоял у подножия Кёльнского собора»…

Сергей Голицын: Как я учился на писателя

Владимир Михайлович Волькенштейн.

Владимир Михайлович Волькенштейн читал нам драматургию. Маленький, черноглазый, живой, он бегал перед первыми рядами скамей, вдруг хватал мел и набрасывал на доске замысловатые фигуры. Тогда в Малом театре шла его пьеса «Гусары и голуби», имевшая успех…

По окончании курса пошел я к нему экзаменоваться. До меня он томил страждущих студентов подолгу, они выходили от него как ошпаренные, а я выскочил через три минуты, победно размахивая зачетной книжкой.

– Кто любил Дездемону? – спросил меня Волькенштейн, стращая своими черными глазищами.

– Отелло, – отвечал я.

– А еще кто?

– Кассио.

– А еще? Говорите, говорите быстрее.

Я немного замялся и кинулся, как с вышки в воду:

– Еще Яго любил Дездемону.

– Да, и я тоже так думаю, хотя у Шекспира нет на то никаких доказательств. Дайте свою зачетную книжку…

Из книги «Записки уцелевшего. Роман в жанре семейной хроники» Сергея Голицына 

Правмир.ru


Опубликовано 01.02.2016 | Просмотров: 114 | Печать
Система Orphus Ошибка в тексте? Выделите её мышкой! И нажмите: Ctrl + Enter