Обрести Евангелие в тишине разгромленного Сталинграда

Обрести Евангелие в тишине разгромленного Сталинграда

Основным послушанием монахини Евфимии (Аксаментовой) был уход за тяжелобольным архимандритом Кириллом (Павловым). Накануне годовщины начала Великой Отечественной войны на своей странице в социальной сети Facebook матушка рассказала о фронтовых воспоминаниях старца.

 
Обрести Евангелие в тишине разгромленного Сталинграда

Монахиня Евфимия (Аксаментова)

Когда началась война, отцу Кириллу шел двадцать первый год… Заканчивался трехгодичный срок его действительной армейской службы на Дальнем Востоке, и он, как и все его товарищи по службе, жил ожиданием возвращения домой, к родным.

Тот воскресный день, когда новость о нападении Германии облетела всю их часть, запомнился крепко: на ошеломляющем контрасте с величественной и мирной красотой залива Петра Великого – пронзительный крик чаек, плеск большой воды… Новые тревожные переживания не с чем было сравнить – испытания войной, слава Богу, выпадают на долю не каждого поколения…. Но их поколению – выпали.

К трем годам разлуки с домашними должны были прибавиться еще четыре: и это будут не просто годы солдатской службы – годы страданий, годы страха за близких – немец дойдет до Михайлова.

Однако их 4-й армии выпали в начале войны пять месяцев какой-никакой, а мирной жизни: сначала в землянках на Маньчжурской границе, в ожидании нападения японцев – тогда можно было отправить нехитрую весточку домой… Затем еще целых десять дней в октябре – мчались по зеленому семафору на Волховский фронт, подолгу вглядываясь в мелькающие за окнами просторы огромной страны, которую им предстояло защищать…

И еще – они были достаточно хорошо подготовлены если не к ужасам войны, то уж к воинской службе точно. Но да какая уж тут подготовка – когда ночью состав пригонят под Тихвин (станция Хвойная), их накроют фашистские бомбардировщики… Состав будет разгромлен, и хотя приказ покинуть вагоны и скрываться в лесу был получен еще до начала обстрела, для многих война в тот день закончится – вместе со стремительно оборвавшейся жизнью.

Отец Кирилл не много «распространялся» о войне; его воспоминания (по крайней мере в годы старости) носили обобщенно-назидательный характер и не выходили за рамки приемлемого для неискушенного уха. И дело здесь не только в природной скромности батюшки.

Это вообще была его культура поведения – он берег слушателя от того, что могло оказаться выше его меры и душевных сил. Война являлась прежде всего общечеловеческой трагедией, суровым нравственным уроком – слишком тяжелым, чтобы много говорить.

Слишком велико было потрясение, слишком высока цена, чтобы самовыпячиваться…

Обрести Евангелие в тишине разгромленного Сталинграда

Сталинград после освобождения, 1943

***

Воспоминания батюшки не содержали в себе никакой геройской бравады, никакой патетики победителя – это всегда были либо сдержанные повествования о суровых армейских буднях с изнуряющими многодневными походами, когда бойцы валились с ног от усталости и спали у костров так крепко, что на них прогорали шинели; либо полушутливый рассказ о приездах «вошебойки» и выданных на человека всего-то по одному ковшу теплой воды для мытья. От вшей не было никакого спасения, а «вошебойку» их часть видела только дважды за всю войну… Мечтали отдохнуть и выспаться, мечтали досыта поесть хлеба…

Но все же было и другое – та внутренняя ясность и наполненность, которые пришли к нему вместе с обновленной верой в Христа-Спасителя. Пришли как ответ на тягостные недоумения: зачем мы живем? Почему должен проходить человек через такие страдания?

Главным своим переживанием отец Кирилл поделился с нами.

И это – теперь уже всем известная встреча в адской, мертвящей тишине разгромленного Сталинграда – встреча с полнотою Жизни и вневременного, с Евангелием…

Для отца Кирилла именно это «обретение» в сталинградских руинах Евангелия станет самым важным, судьбоносным событием… Как и день начала войны – днем начала совершенно нового пути… Пути к своему монашескому и священническому призванию – нелегкому, но благодатному. И с тех пор каждый, кто когда-либо обратится за советом к батюшке, обязательно услышит от него это: «Почаще открывай Евангелие»…

Для многих такой совет был, возможно, из ряда слишком «школьных», даже заурядных, т.к. не содержал в себе ничего, что имело бы отношение к их конкретной, личной истории… Но уж отец-то Кирилл опытно знал, какая сила и какая мощь были сокрыты в любой, самой скромной попытке прочувствовать хотя бы строку из Нового Завета…

Познавали эту силу и те, кто вполне серьезно принимал полученный совет и делал Евангелие своей настольной книгой. «Личная история» начинала преображаться и вырастать до настоящей жизни – в Боге и по Богу…

***

В послеперестроечный период волна человеческого интереса интенсивно устремилась ко всему яркому и необычному – в церковной ограде также… Воистину, простота того жизненного содержания, которое являл собою влюбленный в Евангелие отец Кирилл, была слишком тонка, слишком изящна и неуловима, чтобы разглядеть в ней высокое.

Смиренного, кроткого и мудрого духовника оказалось недостаточно – потребовался герой-автоматчик, бесстрашный защитник легендарного Дома Павлова… Никого особо не волновал тот простой факт, что покуда защитники Дома Павлова бились с врагом с сентября по ноябрь 1942 года, отец Кирилл был в составе 63-й армии и смыкал город в кольцо – вошел он в уже разбитый Сталинград… Что ж, такова атмосфера времени…

Улыбка и добродушный отказ батюшки признать себя «тем самым» бравым лейтенантом воспринимались как конспирология высшей пробы. Хотя отказ вступить в партию по религиозным убеждениям был проступком серьезнейшим, и наказание, которое понес за такое Иван Павлов, могло обернуться для него трагически. «Распространяться» о подобных вещах тогда было действительно не принято… Но главное для батюшки было в другом – найденное Евангелие он сберег, не отдал в руки политрука… И милость Божия заключалась в том, что к штрафникам, куда, после всех мытарств, с негодованием отправили отца Кирилла, его попросту не взяли – «своих религиозников полно»… Не был отец Кирилл и в разведке, в чьи доблестные ряды также вписали его имя неуемные почитатели…

Уже будучи лаврским духовником, отправляясь поездом в очередной отпуск для поправки здоровья, батюшка не мог равнодушно проезжать места, связанные с переживаниями той поры. Многие годы сопутствовавшая старцу в этих поездках Любовь Владимировна Пьянкова со свойственной ей чуткостью и вниманием замечала, с каким волнением ждал батюшка приближения их состава к тем достопамятным местам; как, нацепив очки, тихо выходил в тамбур и долго-долго вглядывался в вечерние огоньки за окном… Молчал и смотрел в сторону Волгограда.

Такими ничтожными перед этим скромным молчанием выглядят все наши потуги добавить к его делам и поступкам то, что кажется нам более пафосным и значительным.

Обрести Евангелие в тишине разгромленного Сталинграда

***

Кто-то из классиков мировой литературы однажды сказал: «Никогда не следует разрушать легенд. Сквозь них мы можем смутно разглядеть подлинное лицо человека». Легенда остается легендой, но действительно каким-то непостижимым образом оттеняет в человеке его сокровенную суть: скромность и смирение батюшки – именно они останутся тем удивительным и высоким, что расскажет о нем, о его судьбе и жизненном подвиге больше, чем сотни искусных историй про разведчиков-автоматчиков и фашистский плен. В конце концов, чего бы он сам хотел от нас, оставшихся жить, помнить и молиться?..

Было что-то закономерное в том, что и день его монашеского тезоименитства навсегда оказался связан с памятью о роковом дне начала войны – с 22 июня…

Так война раз и навсегда поставила его выше личного: собственные именины – а мы все это хорошо помним – были для него не днем отдыха, не днем «для себя», но днем подвига и служения людям…

Народ, народ, народ…. Народ за который он воевал, за который всю свою жизнь болел душой и сердцем…

Иной раз в разговоре о тех или иных сложных ситуациях, касающихся пастырского служения, критерием человеческого расположения отца Кирилла к тем или иным пастырям было то, насколько священник жалел людей, был милостив к народу, отзывчив к чужим нуждам и беде. Собственно жалость, милость и сострадание, обнаруженные им в любом человеке, вызывали в отце Кирилле просто детское ликование…

Конечно, в этом было что-то уникальное – прожив свою монашескую жизнь, можно сказать, на юру, вечно окруженный толпой народа, отец Кирилл сохранил в себе свет подлинного внутреннего подвижничества – ту благодатную силу любви, ту аскетическую строгость к себе и смирение, которыми обладает подчас не всякий исихаст…

***

Война никогда не уходит из памяти тех, кто однажды прошел ее тропами. Как знать, возможно, воля к жизни, то особое, на вдохновенном подъеме, жизнелюбие отца Кирилла – оттуда, из тех кровопролитных дней. Конечно же, это было благодатное жизнелюбие – тот евангельский избыток жизни, которым щедро делился отец Кирилл как духовный наставник… Делился до самого своего последнего вздоха…

Спасибо тебе, наш воин, наш фронтовик, наш смиренный защитник. В день твоего тезоименитства, в день памяти о войне и человеческих страданиях – низкий тебе поклон, носившему на своих плечах наши немощи, разделявшему наши скорби, сражавшемуся за мир в наших сердцах.

монахиня Евфимия (Аксаментова)

Правмир.ru


Опубликовано 23.06.2017 | Просмотров: 127 | Печать
Система Orphus Ошибка в тексте? Выделите её мышкой! И нажмите: Ctrl + Enter